МНЕНИЕ
Сегодня
Дмитрий Котов
ПРИБАЛТИЙСКИЙ БАЛКОН
Который больше никто не покупает
-
Участники дискуссии:
11 -
Последняя реплика:
1 час назад
Беседа двух российских экспертов о соседях по Балтике. На «Перископе» — в субботнем обзорном эфире Дмитрия Евстафьева, главного редактора ИА «Аврора», — попался мне на глаза разговор с Николаем Межевичем, доктором экономических наук, специалистом по Северной и Центральной Европе. Формально — очередная беседа двух российских экспертов о соседях по Балтике. По факту — редкий случай, когда разговор держится на цифрах достаточно твёрдо, чтобы его можно было обсуждать всерьёз, а не просто кивать или спорить.
Тезис у Евстафьева и Межевича общий и не новый: прибалтийский «балкон» — военно-геополитическая ценность региона как передового рубежа против России — обнулился. Раньше об этом писали, как об угрозе. Сейчас — как о констатации: покупать больше некому и не на что. Сам Евстафьев формулирует это без затей: то, что раньше называли «прибалтийским балконом», теперь — чемодан без ручки, который его владельцам просто надоело таскать. Насколько эта констатация обоснована фактами — отдельный вопрос. Попробую его разобрать.
ЛОГИКА, КОТОРУЮ СТОИТ ВЫСЛУШАТЬ ДО КОНЦА
У аргумента есть последовательность, и прежде, чем с ней спорить, её нужно честно изложить. Межевич реконструирует её через прямую аналогию: то, что ещё несколько лет назад можно было продать Западу как военный актив, — сегодня обесценилось по двум причинам. Во-первых, у покупателей стало туго с деньгами: реальным плательщиком по счетам остаётся практически одна Германия. Во-вторых, характер боевых действий последних лет обесценил саму идею передового плацдарма — то, что казалось стратегическим преимуществом, перестало работать как расчётная величина.
В качестве иллюстрации всплывают учения полуторагодичной давности — совместная с Германией отработка блокады Калининграда, один немецкий танковый батальон «Леопардов», который в сценарии эффектно горел под условным натиском всего Ленинградского военного округа. Красиво на бумаге. Межевич и Евстафьев сходятся: сейчас в такую картину уже никто всерьёз не верит — даже те, кто её когда-то рисовал.
Дальше — сравнение с Польшей, и оно интереснее, чем кажется. Собеседники демонстративно выводят Польшу за скобки «прибалтийской» темы: это, по формулировке Межевича, противник, с которым в классическом дуэльном смысле есть о чём драться — субъект со своей логикой, пусть и не всегда рациональной. Российский МИД, напоминает Межевич, в официальной хронологии отсчитывает первое столкновение Киевской Руси с Польшей от 951 года — и, по его словам, точка в этой истории пока не поставлена. А вот к странам Балтии, по формуле Евстафьева, дуэльный кодекс неприменим в принципе: с точки зрения субъектности там разговаривать не с кем — это, по его выражению, не про дуэль, а про соседскую собаку, забежавшую в огород. А с шелудивым псом надо не вести переговоры, как с достойным соперником, а просто гнать его дрыном со своего участка. Возможно, для прибалтов это и обидно, но очень точно по сути.
ЦИФРЫ, КОТОРЫЕ ДОЛЖНЫ РАЗРУШАТЬ НАРРАТИВ
Ключевой аргумент — экономика. Данные Евростата и национальной статистики дают такую картину: падение ВВП Латвии в 2009 году составило 17,8% —один из худших показателей в мире за тот год. У Эстонии в том же 2009-м — минус 14,7—15%.
Дальше — больше. Демография: страны Балтии теряют население без миграционной компенсации, в отличие от Франции, Германии и Британии, которые убыль закрывают приезжими — с собственным набором проблем, но закрывают. Сельское хозяйство — синхронный удар подорожавшего топлива и дефицита удобрений: без них, по словам Межевича, эстонская почва не даёт «ровным счётом ничего». Оборонка — не своя, а отвёрточная сборка: в отличие от шведских Ericsson и Saab, которые платят налоги и зарплаты в собственной стране, прибалтийские предприятия такого экономического контура не создают.
Именно здесь и рождается образ, ради которого весь разговор во многом и затевался. Евстафьев подхватывает более раннюю метафору Межевича про дикого горного барана, который на маркетплейсах стоит дорого именно потому, что превратился в продукт переработки, — и формулирует финальный вариант: то, что ещё несколько лет назад можно было продать как «дичь», сегодня — уже «консервы из дичи». Ценность прежняя, только уже переработанная, расфасованная и без возможности вернуться к исходному состоянию. Дальше, продолжает он, эта банка неизбежно станет баночкой для окурков — а затем просто заржавеет.
Сравнение жёсткое и явно рассчитанное на то, чтобы запомниться. Ровно поэтому к нему стоит отнестись серьёзно, а не просто повторить: если консервированный продукт всё ещё представляет ценность на рынке — вопрос не в том, консервы это или дичь, а в том, кто именно сейчас формирует спрос и по какой цене.
СИМВОЛИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ — И ВОПРОС, КОТОРЫЙ СТОИЛО БЫ ЗАДАТЬ ПРЯМО
Отдельный кусок разговора — не экономика, а символика: обсуждение в Латвии демонтажа кириллических табличек на кладбищах и разговоры в Эстонии о судьбе таллинского собора Александра Невского — снести, вывести из реестра культовых сооружений или передать в аренду под каток.
Евстафьев проводит историческую параллель: в оккупированном Ревеле при Гитлере православный храм и русские гимназии официально продолжали работать. То, что обсуждается сейчас, по его словам, в этом смысле идёт дальше, чем нацистская оккупационная практика — не как разовый эксцесс, а как то, что обсуждается публично, спокойно и без ожидания реакции извне.
Дальше он и вовсе ставит вопрос ребром: где фашизма было больше — в Прибалтике сорок четвёртого года или сейчас. И отвечает сам: сейчас — больше. Это не оговорка внутри полемического запала.
Ближе к концу разговора Евстафьев формулирует вывод уже не как риторический вопрос залу, а как итоговую личную позицию: нынешний прибалтийский национализм он определяет как нацизм, превзошедший гитлеровский образца сорок четвёртого года — года, когда германский оккупационный режим находился уже в терминальной, самой жёсткой фазе. Это не мимоходом брошенная реплика. Это позиция. И с некоторыми оговорками я с ней согласен.
КОМУ ЭТО ВООБЩЕ ВЫГОДНО
Есть в разговоре эпизод, который стоит выделить отдельно — не про Прибалтику, а про метод. Межевич вспоминает наставление дипломата старой школы, ученика Громыко: не стесняйтесь рассуждать от имени вашего оппонента, а лучше — противника. Собственно, это и есть работающий инструмент анализа, а не разовая мудрость для мемуаров: если оппонента не понять с его собственной колокольни, любой прогноз превращается в проекцию собственных желаний.
Так вот, если рассуждать с колокольни прибалтийских элит, логика «продать Западу статус форпоста подороже» была рациональной ровно до тех пор, пока на статус находился платёжеспособный покупатель. Сегодня покупатель практически один — Германия, у которой сокращается и мотивация, и бюджет. Открытое раздражение прибалтийской повесткой сегодня почти не звучит, но, замечает Межевич, ровно потому, что немецкие политики слишком плотно завязаны на нынешний состав Еврокомиссии, где выходцы из стран Балтии занимают непропорционально влиятельные позиции. Раздражение копится, но публично не проговаривается — потому что неудобно. Пока.
К этой же итоговой прямоте примыкает ещё одна формула Евстафьева, брошенная чуть раньше в разговоре, — и она стоит того, чтобы привести её без смягчения: этим странам, по его словам, миру больше нечего предъявить, кроме деструктивности, — ничего, кроме разрушения себя и всех, кто рядом. Адресовано это не только Москве — он произносит это прямо: не только нам, но и европейцам, и американцам, и, в сущности, никому.
Формула на грани, но она же и есть логическое завершение всей экономической части разговора: если у региона по всем предъявленным цифрам не остаётся собственного проекта развития — ни военного, ни экономического, ни демографического, — единственное, что он в состоянии предъявить внешнему миру, это факт собственного распада.
Кому в этой конфигурации выгодно молчание Берлина — вопрос интересный сам по себе, и ответа на него собеседники тоже не дают. Зато честно фиксируют главное: манёвра у прибалтийских элит с каждым годом остаётся всё меньше, а альтернативной стратегии — кроме уже привычной риторики об угрозе с Востока — Межевич и Евстафьев в разговоре так и не называют.
Возможно, потому что её действительно нет. А возможно — потому что искать её не входило в задачу этого конкретного эфира.
Тезис у Евстафьева и Межевича общий и не новый: прибалтийский «балкон» — военно-геополитическая ценность региона как передового рубежа против России — обнулился. Раньше об этом писали, как об угрозе. Сейчас — как о констатации: покупать больше некому и не на что. Сам Евстафьев формулирует это без затей: то, что раньше называли «прибалтийским балконом», теперь — чемодан без ручки, который его владельцам просто надоело таскать. Насколько эта констатация обоснована фактами — отдельный вопрос. Попробую его разобрать.
ЛОГИКА, КОТОРУЮ СТОИТ ВЫСЛУШАТЬ ДО КОНЦА
У аргумента есть последовательность, и прежде, чем с ней спорить, её нужно честно изложить. Межевич реконструирует её через прямую аналогию: то, что ещё несколько лет назад можно было продать Западу как военный актив, — сегодня обесценилось по двум причинам. Во-первых, у покупателей стало туго с деньгами: реальным плательщиком по счетам остаётся практически одна Германия. Во-вторых, характер боевых действий последних лет обесценил саму идею передового плацдарма — то, что казалось стратегическим преимуществом, перестало работать как расчётная величина.
В качестве иллюстрации всплывают учения полуторагодичной давности — совместная с Германией отработка блокады Калининграда, один немецкий танковый батальон «Леопардов», который в сценарии эффектно горел под условным натиском всего Ленинградского военного округа. Красиво на бумаге. Межевич и Евстафьев сходятся: сейчас в такую картину уже никто всерьёз не верит — даже те, кто её когда-то рисовал.
Дальше — сравнение с Польшей, и оно интереснее, чем кажется. Собеседники демонстративно выводят Польшу за скобки «прибалтийской» темы: это, по формулировке Межевича, противник, с которым в классическом дуэльном смысле есть о чём драться — субъект со своей логикой, пусть и не всегда рациональной. Российский МИД, напоминает Межевич, в официальной хронологии отсчитывает первое столкновение Киевской Руси с Польшей от 951 года — и, по его словам, точка в этой истории пока не поставлена. А вот к странам Балтии, по формуле Евстафьева, дуэльный кодекс неприменим в принципе: с точки зрения субъектности там разговаривать не с кем — это, по его выражению, не про дуэль, а про соседскую собаку, забежавшую в огород. А с шелудивым псом надо не вести переговоры, как с достойным соперником, а просто гнать его дрыном со своего участка. Возможно, для прибалтов это и обидно, но очень точно по сути.
ЦИФРЫ, КОТОРЫЕ ДОЛЖНЫ РАЗРУШАТЬ НАРРАТИВ
Ключевой аргумент — экономика. Данные Евростата и национальной статистики дают такую картину: падение ВВП Латвии в 2009 году составило 17,8% —один из худших показателей в мире за тот год. У Эстонии в том же 2009-м — минус 14,7—15%.
Дальше — больше. Демография: страны Балтии теряют население без миграционной компенсации, в отличие от Франции, Германии и Британии, которые убыль закрывают приезжими — с собственным набором проблем, но закрывают. Сельское хозяйство — синхронный удар подорожавшего топлива и дефицита удобрений: без них, по словам Межевича, эстонская почва не даёт «ровным счётом ничего». Оборонка — не своя, а отвёрточная сборка: в отличие от шведских Ericsson и Saab, которые платят налоги и зарплаты в собственной стране, прибалтийские предприятия такого экономического контура не создают.
Именно здесь и рождается образ, ради которого весь разговор во многом и затевался. Евстафьев подхватывает более раннюю метафору Межевича про дикого горного барана, который на маркетплейсах стоит дорого именно потому, что превратился в продукт переработки, — и формулирует финальный вариант: то, что ещё несколько лет назад можно было продать как «дичь», сегодня — уже «консервы из дичи». Ценность прежняя, только уже переработанная, расфасованная и без возможности вернуться к исходному состоянию. Дальше, продолжает он, эта банка неизбежно станет баночкой для окурков — а затем просто заржавеет.
Сравнение жёсткое и явно рассчитанное на то, чтобы запомниться. Ровно поэтому к нему стоит отнестись серьёзно, а не просто повторить: если консервированный продукт всё ещё представляет ценность на рынке — вопрос не в том, консервы это или дичь, а в том, кто именно сейчас формирует спрос и по какой цене.
СИМВОЛИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ — И ВОПРОС, КОТОРЫЙ СТОИЛО БЫ ЗАДАТЬ ПРЯМО
Отдельный кусок разговора — не экономика, а символика: обсуждение в Латвии демонтажа кириллических табличек на кладбищах и разговоры в Эстонии о судьбе таллинского собора Александра Невского — снести, вывести из реестра культовых сооружений или передать в аренду под каток.
Евстафьев проводит историческую параллель: в оккупированном Ревеле при Гитлере православный храм и русские гимназии официально продолжали работать. То, что обсуждается сейчас, по его словам, в этом смысле идёт дальше, чем нацистская оккупационная практика — не как разовый эксцесс, а как то, что обсуждается публично, спокойно и без ожидания реакции извне.
Дальше он и вовсе ставит вопрос ребром: где фашизма было больше — в Прибалтике сорок четвёртого года или сейчас. И отвечает сам: сейчас — больше. Это не оговорка внутри полемического запала.
Ближе к концу разговора Евстафьев формулирует вывод уже не как риторический вопрос залу, а как итоговую личную позицию: нынешний прибалтийский национализм он определяет как нацизм, превзошедший гитлеровский образца сорок четвёртого года — года, когда германский оккупационный режим находился уже в терминальной, самой жёсткой фазе. Это не мимоходом брошенная реплика. Это позиция. И с некоторыми оговорками я с ней согласен.
КОМУ ЭТО ВООБЩЕ ВЫГОДНО
Есть в разговоре эпизод, который стоит выделить отдельно — не про Прибалтику, а про метод. Межевич вспоминает наставление дипломата старой школы, ученика Громыко: не стесняйтесь рассуждать от имени вашего оппонента, а лучше — противника. Собственно, это и есть работающий инструмент анализа, а не разовая мудрость для мемуаров: если оппонента не понять с его собственной колокольни, любой прогноз превращается в проекцию собственных желаний.
Так вот, если рассуждать с колокольни прибалтийских элит, логика «продать Западу статус форпоста подороже» была рациональной ровно до тех пор, пока на статус находился платёжеспособный покупатель. Сегодня покупатель практически один — Германия, у которой сокращается и мотивация, и бюджет. Открытое раздражение прибалтийской повесткой сегодня почти не звучит, но, замечает Межевич, ровно потому, что немецкие политики слишком плотно завязаны на нынешний состав Еврокомиссии, где выходцы из стран Балтии занимают непропорционально влиятельные позиции. Раздражение копится, но публично не проговаривается — потому что неудобно. Пока.
К этой же итоговой прямоте примыкает ещё одна формула Евстафьева, брошенная чуть раньше в разговоре, — и она стоит того, чтобы привести её без смягчения: этим странам, по его словам, миру больше нечего предъявить, кроме деструктивности, — ничего, кроме разрушения себя и всех, кто рядом. Адресовано это не только Москве — он произносит это прямо: не только нам, но и европейцам, и американцам, и, в сущности, никому.
Формула на грани, но она же и есть логическое завершение всей экономической части разговора: если у региона по всем предъявленным цифрам не остаётся собственного проекта развития — ни военного, ни экономического, ни демографического, — единственное, что он в состоянии предъявить внешнему миру, это факт собственного распада.
Кому в этой конфигурации выгодно молчание Берлина — вопрос интересный сам по себе, и ответа на него собеседники тоже не дают. Зато честно фиксируют главное: манёвра у прибалтийских элит с каждым годом остаётся всё меньше, а альтернативной стратегии — кроме уже привычной риторики об угрозе с Востока — Межевич и Евстафьев в разговоре так и не называют.
Возможно, потому что её действительно нет. А возможно — потому что искать её не входило в задачу этого конкретного эфира.
Дискуссия
Еще по теме
Еще по теме
Saulius Brazauskas
активный гражданин Литвы
ВЕРТОЛЁТЫ ЗА ЧЕТВЕРТЬ МИЛЛИАРДА
Три вертолёта простаивают. Поэтому надо купить ещё пять
Рус Иван
Русский Человек. Ветеран. Участник прошлых, нынешних и будущих.
ДОИГРАЛИСЬ. ЧАСТЬ 2
Что это значит
Дмитрий Котов
ПРИБАЛТЫ ПЕРВЫМИ СКАЗАЛИ ВСЛУХ
Рус Иван
Русский Человек. Ветеран. Участник прошлых, нынешних и будущих.
ДОИГРАЛИСЬ. ЧАСТЬ 1
Что они наговорили