ИСТОРИЯ
Сегодня
Александр Филей
Латвийский русский филолог
НАШИ ПРЕПОДАВАТЕЛИ
С кого начинаются революции
-
Участники дискуссии:
33 -
Последняя реплика:
Только что
Был у меня товарищ. Не то, чтобы очень близкий, но был. Он учился в рижской школе – обычной, классической. Мы с ним ездили в Санкт-Петербург. Он был очень хорошо настроен по отношению к России. Здоровый патриотизм латвийского русского. Прошло некоторое время: человек сделал осознанный выбор и поступил учиться в один из ведущих российских вузов. Через год примерно его как будто подменили. Его социальные сети пестрели призывами к радикальным преобразованиям. Герценско-огарёвское начало взыграло в нём самым яростным образом.
Вот в чём парадокс: оный юноша, пока учился в жестокой, суровой, националистической Латвии, Россию любил. Когда уехал в Россию, любить её перестал. Заделался лютым навальнистом. Такое, оказывается, бывает.
Я веду к тому, что у каждого нигилиста, атеиста, народовольца есть свои преподаватели. Вузовские. Все беды и невзгоды, все душевные сломы и ментальные завихрения начинается с них. У каждого Каракозова, Желябова, Гриневецкого имеются свои учителя-наставники. Начальная школа, безусловно, закладывает фундамент; средняя школа воспитывает личность; но полноценного специалиста, в том числе гуманитарного типа, выращивает университет. А что собой представляли гуманитарные кафедры, например, Московского университета в николаевские и александровские годы. Рассадник либерализма, разумеется. Чаадаев со своими записками сумасшедшего заложил основы последовательного ниспровержения монархического строя; он показал, что и как можно писать и говорить.
Тридцатые годы в вузах России стали переломными – вместо твёрдого державничества там стали преподавать студентам, как правильно разрушать проклятую тюрьму народов. Дело в том, что на ключевые позиции в Московском университете проникли философы-гегельянцы с немецким образованием, которые всецело разделяли идею о том, что европейская цивилизация не в пример лучше, прогрессивнее и моднее русской. Да и есть ли цивилизация в России? Этот вопрос стал риторическим для преподавательского состава и академической элиты обеих столиц. Либералами на службе гуманитарной науки были Тимофей Грановский, Пётр Кудрявцев, Сергей Соловьёв. Студенты слушали их более чем внимательно: идеи западничества жадно впитывались их неокрепшими умами.
При этом что такое был Запад в те годы? Россия на фоне европейских соседей отличалась чуть ли не ягнячьим либерализмом по отношению к внутренним и внешним врагам. Русские не привязывали польских инсургентов к пушкам и не стреляли ими во все стороны – а английские офицеры именно так расправлялись с восставшими сипаями. Русские не уничтожали деревни, подавляя восстания с крайней жестокостью – в Алжире, Западной Африке, Индокитая. Это были явно геноцидные методы. Россия не развязывала террор против гражданского населения с целью запугать его. Наоборот, мятежное Польское Царство пережило неслыханный культурный и экономический расцвет в годы вхождения в состав Российской империи. Это же касается территорий Кавказа, Балтийского края и Средней Азии: малые народы при Александре II обрели свой культурный канон. Если бы они оказались в составе Англии и Франции, они бы превратились в бесправных аборигенов – это факт.
И вместе с тем для первого поколения инакомыслящих студентов именно человеколюбивая, православная Российская империя стала синонимом самой отъявленной тирании, борьба с которой должна была стать смыслом всей жизни. Клятва на Воробьёвых горах – это своего рода пиар-этап; через два десятка лет поклонники идеи крушения самодержавия уже взялись за оружие – сначала поодиночке, а потом коллективно. Скоро – очень незаметно для стороннего наблюдателя – пистолет сменила взрывчатка. Финансирование русского террора увеличилось, притом в разы. Деньги щедро текли в карманы координаторов подрывной деятельности через швейцарские прокладки. Неспроста же сообщения о готовящемся – роковом – покушении на царя поступило в Санкт-Петербург через проверенные каналы от самого барона Жоржа Шарля Дантеса, который, между прочим, долгие годы являлся добровольным осведомителем российской дипломатической миссии. Не только он один: много сигналов поступало со всех сторон о том, что на государя ведётся охота, однако Александр Николаевич был человеком весьма мягкого склада ума. И в сигналы эти не до конца верил; а в последние годы правления он устал нести бремя верховной власти – и инстинктивно искал исхода.
Правда, стреляли в России не только в царей: во всех, не разбирая чинов и орденов. Убит был шеф жандармов Мезенцов; его убийца, Степняк-Кравчинский, сумел избежать наказания, ловко перебрался на Запад, где в воспоминаниях открыто хвастался своим героическим терактом. Застрелен был губернатор Харькова Дмитрий Кропоткин, между прочим, владелец зегевальсдкого поместья и очень чуткий чиновник, хорошо относившийся к народу. Его убийце, Григорию Гольденбергу, по сути, неважно было, в кого стрелять: это была расправа ради расправы. Также показательно был убит высокопоставленный киевский жандармский офицер Николай фон Гейкинг. Все эти акты превозносились их организаторами и исполнителями. Заказчики сидели на островах, снисходительно покуривая трубки и поправляя дорогие цилиндры. Дело делается, господа: скоро Россия развалится. Окончательно. После убийства царя в России жизни нет. А революция победит, уж непременно победит: везде, кроме Англии. Англия – вне игры; принцип «я в домике» никто не отменял.
Те, кто хочет полностью развалить страну-конкурента, планируют процесс заранее. И первым делом вкладывает силы и средства в развращение академической элиты. На первые позиции выдвигаются приспособленцы, либералы, нигилисты, фанатики; всех остальных – на выход. Студент большую часть своей жизни проводит в компании с таким преподавателем и со временем разлагается вслед за ним. Все ядовитые семена, посеянные им, восходят в душе студента. Со временем они объединяются в группы по интересам: а любая группа – это взрывоопасная смесь. Так в 1861 году Россия познала первые студенческие волнения. Они приняли широкий масштаб, охватив четыре крупнейших города – Москву, Санкт-Петербург, Киев и Харьков. Студентов начали массово арестовывать, Московский университет подвергся временному закрытию. Однако эти меры ни к чему не привели. Чем больше арестовывали и закрывали, тем недовольнее оставались бунтующие юноши, над душами и умами которых успели неплохо поработать академические лже-имамы. Концепцию мученичества никто не отменял.
Ситуация накалилась до предела: требовался лишь повод. И он предоставился. Фёдор Фёдорович Трепов, петербургский градоначальник, боровшийся с университетскими беспорядками, приказал однажды в 1877 году выпороть не снявшего шапку перед ним Архипа Боголюбова, который был приговорён к многолетней каторге. За что? За организацию первой в России совместной рабоче-студенческой демонстрации у Казанского собора. Всего там собралось около четырёхсот человек. Однако цимес в том, что впервые в нашей истории участники того мероприятия показали городу и миру флаг абсолютно красного цвета, тем самым намекая на то, что Commune de Paris может повториться и в России.
Боголюбов был выпорот – надо сказать, по-отечески, но вопреки закону о запрете телесных наказаний. За это студенческий коллектив решил наказать уже самого Трепова. Исполнить наказание вызвалась девушка с горящими глазами по имени Вера. 24 января 1878 года она явилась на приём в здание градоначальства и произвела в Трепова выстрелы из револьвера «бульдог», сознательно метя пониже. Однако рука у девушки дрожала, и цели достиг лишь один выстрел. Легко раненный градоначальник быстро оправился и даже не явился на суд.
Кульминацией суда над Засулич стала блестящая речь адвоката Александрова, которая стала ярчайшим образом судебного ораторского искусства. Присяжные заседатели – тоже люди, тоже срез общества – её оправдали. Формально Трепов нарушил правила: но значит ли это, что в него можно стрелять с целью убийства? Если бы Вера Засулич была английской суфражисткой, она бы гарантированно подверглась самым жестоким репрессиям. Тогда же государственный прокурор немедленно отдал приказ об аресте террористки по новому обвинению, однако девушка стремительно выбежала из здания суда, где толпа восторженных поклонников тут же принялась отбивать её у жандармов: в возникшей суматохе Вере Ивановне удалось скрыться.
Это была первая юридическая победа боевого крыла народнического сообщества. Либеральная пресса разразилась таким феерическим ликованием, что эхо от него ещё долго сотрясало Россию. Путь на царя был открыт. И тут на передний план вышла ещё одна хрупкая (с виду) девушка Софья Львовна Перовская, которая была плотью от плоти русской родовой аристократии. Правнучка последнего гетмана Украины Алексея Розума (Разумовского), любимца Елизаветы. Внучка таврического губернатора. Дочь петербургского гражданского губернатора. Племянница военачальника, организатора первого Хивинского похода. Именно её взмах беленьким скромным платочком у Екатерининского канала стал самым зловещим событием второй половины XIX века. С самодержцем было покончено именно с её лёгкой руки. Но Перовская, как и все люди, не родилась террористкой. В радикального фанатика её превратили Аларчинские женские курсы. Их адрес: Аларчин мост, при 5-й мужской гимназии. Здание сохранилось: сегодня это проспект Римского-Корсакова, 73 – милости просим. Там вчерашняя отроковица Софья Львовна сблизилась с революционной молодёжью и впервые в теории и на практике познала, что такое коммуна. Готовясь к «хождению в народ», Перовская окончила фельдшерские курсы и получила диплом народной учительницы. А в итоге стала первой казнённой женщиной в истории России.
Вся эта череда кровавых актов, приведших к демонтажу российской имперской государственности, оказалась возможна из-за подрывной деятельности преподавателей, которые использовали свою харизму и риторическое мастерство для морально-идеологического растления тысяч молодых людей по всей России. То же самое случилось и с советской властью. Её обрекла на заклание именно либеральная гуманитарная интеллигенция. Пока инженеры, конструкторы, физики занимались своим важным и нужным делом, журналисты, историки искусства, литературоведы без устали унавоживали целину, готовя развал самой великой страны двадцатого столетия. В современной России та же картина. Соросовские питомцы, которым уже за пятьдесят, немало поразвращали студенческих умов на своём веку в постсоветской России. Именно слово педагога и преподавателя сподвигает молодого человека на исторические поступки. Под воздействием наставника юноша может взять оружие и вступить в праведный бой против жестокого захватчика. А может обратить это оружие против своего же отца, брата, друга.
От университетских преподавателей зависит ход истории. Как только государство само допускает в университет не то чтобы случайных людей, а тех, кто злонамеренно подрывает основы государственной идеологии, умаляет веру в собственные силы, создаёт условия, в которых русский по духу и крови человек становится не помнящим родства янычаром, оно обречено. Те, кто понимали, что постсоветское пространство может ещё поднять голову, внедрили в академические структуры своих верных ставленников с тем, чтобы плоды их сомнительного просвещения дали всходы. Они и дали. Всё идёт по плану. Именно система образования в первую очередь нуждается в ревизии, своего рода интеллектуальном аудите. Правда, кто будем тем ревизором, который решительно наведёт порядок в университетских авгиевых конюшнях? Таких пока не предвидится на горизонте. Есть и другие примеры. Теократические власти Ирана взял университеты под своё крыло: там муха не пролетит, крыса не прошмыгнёт. Однако мы имеем дело с теми кадрами, которые у нас есть: пересадить сознание иранской политическое элиты российской мы едва ли сумеем. Технологии не позволяют. Поэтому процесс выращивания управляющей прослойки приходится осуществлять вручную. Каковы перспективы в этом плане у России? Этот вопрос я оставляю в качестве риторического.
Вот в чём парадокс: оный юноша, пока учился в жестокой, суровой, националистической Латвии, Россию любил. Когда уехал в Россию, любить её перестал. Заделался лютым навальнистом. Такое, оказывается, бывает.
Я веду к тому, что у каждого нигилиста, атеиста, народовольца есть свои преподаватели. Вузовские. Все беды и невзгоды, все душевные сломы и ментальные завихрения начинается с них. У каждого Каракозова, Желябова, Гриневецкого имеются свои учителя-наставники. Начальная школа, безусловно, закладывает фундамент; средняя школа воспитывает личность; но полноценного специалиста, в том числе гуманитарного типа, выращивает университет. А что собой представляли гуманитарные кафедры, например, Московского университета в николаевские и александровские годы. Рассадник либерализма, разумеется. Чаадаев со своими записками сумасшедшего заложил основы последовательного ниспровержения монархического строя; он показал, что и как можно писать и говорить.
Тридцатые годы в вузах России стали переломными – вместо твёрдого державничества там стали преподавать студентам, как правильно разрушать проклятую тюрьму народов. Дело в том, что на ключевые позиции в Московском университете проникли философы-гегельянцы с немецким образованием, которые всецело разделяли идею о том, что европейская цивилизация не в пример лучше, прогрессивнее и моднее русской. Да и есть ли цивилизация в России? Этот вопрос стал риторическим для преподавательского состава и академической элиты обеих столиц. Либералами на службе гуманитарной науки были Тимофей Грановский, Пётр Кудрявцев, Сергей Соловьёв. Студенты слушали их более чем внимательно: идеи западничества жадно впитывались их неокрепшими умами.
При этом что такое был Запад в те годы? Россия на фоне европейских соседей отличалась чуть ли не ягнячьим либерализмом по отношению к внутренним и внешним врагам. Русские не привязывали польских инсургентов к пушкам и не стреляли ими во все стороны – а английские офицеры именно так расправлялись с восставшими сипаями. Русские не уничтожали деревни, подавляя восстания с крайней жестокостью – в Алжире, Западной Африке, Индокитая. Это были явно геноцидные методы. Россия не развязывала террор против гражданского населения с целью запугать его. Наоборот, мятежное Польское Царство пережило неслыханный культурный и экономический расцвет в годы вхождения в состав Российской империи. Это же касается территорий Кавказа, Балтийского края и Средней Азии: малые народы при Александре II обрели свой культурный канон. Если бы они оказались в составе Англии и Франции, они бы превратились в бесправных аборигенов – это факт.
И вместе с тем для первого поколения инакомыслящих студентов именно человеколюбивая, православная Российская империя стала синонимом самой отъявленной тирании, борьба с которой должна была стать смыслом всей жизни. Клятва на Воробьёвых горах – это своего рода пиар-этап; через два десятка лет поклонники идеи крушения самодержавия уже взялись за оружие – сначала поодиночке, а потом коллективно. Скоро – очень незаметно для стороннего наблюдателя – пистолет сменила взрывчатка. Финансирование русского террора увеличилось, притом в разы. Деньги щедро текли в карманы координаторов подрывной деятельности через швейцарские прокладки. Неспроста же сообщения о готовящемся – роковом – покушении на царя поступило в Санкт-Петербург через проверенные каналы от самого барона Жоржа Шарля Дантеса, который, между прочим, долгие годы являлся добровольным осведомителем российской дипломатической миссии. Не только он один: много сигналов поступало со всех сторон о том, что на государя ведётся охота, однако Александр Николаевич был человеком весьма мягкого склада ума. И в сигналы эти не до конца верил; а в последние годы правления он устал нести бремя верховной власти – и инстинктивно искал исхода.
Правда, стреляли в России не только в царей: во всех, не разбирая чинов и орденов. Убит был шеф жандармов Мезенцов; его убийца, Степняк-Кравчинский, сумел избежать наказания, ловко перебрался на Запад, где в воспоминаниях открыто хвастался своим героическим терактом. Застрелен был губернатор Харькова Дмитрий Кропоткин, между прочим, владелец зегевальсдкого поместья и очень чуткий чиновник, хорошо относившийся к народу. Его убийце, Григорию Гольденбергу, по сути, неважно было, в кого стрелять: это была расправа ради расправы. Также показательно был убит высокопоставленный киевский жандармский офицер Николай фон Гейкинг. Все эти акты превозносились их организаторами и исполнителями. Заказчики сидели на островах, снисходительно покуривая трубки и поправляя дорогие цилиндры. Дело делается, господа: скоро Россия развалится. Окончательно. После убийства царя в России жизни нет. А революция победит, уж непременно победит: везде, кроме Англии. Англия – вне игры; принцип «я в домике» никто не отменял.
Те, кто хочет полностью развалить страну-конкурента, планируют процесс заранее. И первым делом вкладывает силы и средства в развращение академической элиты. На первые позиции выдвигаются приспособленцы, либералы, нигилисты, фанатики; всех остальных – на выход. Студент большую часть своей жизни проводит в компании с таким преподавателем и со временем разлагается вслед за ним. Все ядовитые семена, посеянные им, восходят в душе студента. Со временем они объединяются в группы по интересам: а любая группа – это взрывоопасная смесь. Так в 1861 году Россия познала первые студенческие волнения. Они приняли широкий масштаб, охватив четыре крупнейших города – Москву, Санкт-Петербург, Киев и Харьков. Студентов начали массово арестовывать, Московский университет подвергся временному закрытию. Однако эти меры ни к чему не привели. Чем больше арестовывали и закрывали, тем недовольнее оставались бунтующие юноши, над душами и умами которых успели неплохо поработать академические лже-имамы. Концепцию мученичества никто не отменял.
Ситуация накалилась до предела: требовался лишь повод. И он предоставился. Фёдор Фёдорович Трепов, петербургский градоначальник, боровшийся с университетскими беспорядками, приказал однажды в 1877 году выпороть не снявшего шапку перед ним Архипа Боголюбова, который был приговорён к многолетней каторге. За что? За организацию первой в России совместной рабоче-студенческой демонстрации у Казанского собора. Всего там собралось около четырёхсот человек. Однако цимес в том, что впервые в нашей истории участники того мероприятия показали городу и миру флаг абсолютно красного цвета, тем самым намекая на то, что Commune de Paris может повториться и в России.
Боголюбов был выпорот – надо сказать, по-отечески, но вопреки закону о запрете телесных наказаний. За это студенческий коллектив решил наказать уже самого Трепова. Исполнить наказание вызвалась девушка с горящими глазами по имени Вера. 24 января 1878 года она явилась на приём в здание градоначальства и произвела в Трепова выстрелы из револьвера «бульдог», сознательно метя пониже. Однако рука у девушки дрожала, и цели достиг лишь один выстрел. Легко раненный градоначальник быстро оправился и даже не явился на суд.
Кульминацией суда над Засулич стала блестящая речь адвоката Александрова, которая стала ярчайшим образом судебного ораторского искусства. Присяжные заседатели – тоже люди, тоже срез общества – её оправдали. Формально Трепов нарушил правила: но значит ли это, что в него можно стрелять с целью убийства? Если бы Вера Засулич была английской суфражисткой, она бы гарантированно подверглась самым жестоким репрессиям. Тогда же государственный прокурор немедленно отдал приказ об аресте террористки по новому обвинению, однако девушка стремительно выбежала из здания суда, где толпа восторженных поклонников тут же принялась отбивать её у жандармов: в возникшей суматохе Вере Ивановне удалось скрыться.
Это была первая юридическая победа боевого крыла народнического сообщества. Либеральная пресса разразилась таким феерическим ликованием, что эхо от него ещё долго сотрясало Россию. Путь на царя был открыт. И тут на передний план вышла ещё одна хрупкая (с виду) девушка Софья Львовна Перовская, которая была плотью от плоти русской родовой аристократии. Правнучка последнего гетмана Украины Алексея Розума (Разумовского), любимца Елизаветы. Внучка таврического губернатора. Дочь петербургского гражданского губернатора. Племянница военачальника, организатора первого Хивинского похода. Именно её взмах беленьким скромным платочком у Екатерининского канала стал самым зловещим событием второй половины XIX века. С самодержцем было покончено именно с её лёгкой руки. Но Перовская, как и все люди, не родилась террористкой. В радикального фанатика её превратили Аларчинские женские курсы. Их адрес: Аларчин мост, при 5-й мужской гимназии. Здание сохранилось: сегодня это проспект Римского-Корсакова, 73 – милости просим. Там вчерашняя отроковица Софья Львовна сблизилась с революционной молодёжью и впервые в теории и на практике познала, что такое коммуна. Готовясь к «хождению в народ», Перовская окончила фельдшерские курсы и получила диплом народной учительницы. А в итоге стала первой казнённой женщиной в истории России.
Вся эта череда кровавых актов, приведших к демонтажу российской имперской государственности, оказалась возможна из-за подрывной деятельности преподавателей, которые использовали свою харизму и риторическое мастерство для морально-идеологического растления тысяч молодых людей по всей России. То же самое случилось и с советской властью. Её обрекла на заклание именно либеральная гуманитарная интеллигенция. Пока инженеры, конструкторы, физики занимались своим важным и нужным делом, журналисты, историки искусства, литературоведы без устали унавоживали целину, готовя развал самой великой страны двадцатого столетия. В современной России та же картина. Соросовские питомцы, которым уже за пятьдесят, немало поразвращали студенческих умов на своём веку в постсоветской России. Именно слово педагога и преподавателя сподвигает молодого человека на исторические поступки. Под воздействием наставника юноша может взять оружие и вступить в праведный бой против жестокого захватчика. А может обратить это оружие против своего же отца, брата, друга.
От университетских преподавателей зависит ход истории. Как только государство само допускает в университет не то чтобы случайных людей, а тех, кто злонамеренно подрывает основы государственной идеологии, умаляет веру в собственные силы, создаёт условия, в которых русский по духу и крови человек становится не помнящим родства янычаром, оно обречено. Те, кто понимали, что постсоветское пространство может ещё поднять голову, внедрили в академические структуры своих верных ставленников с тем, чтобы плоды их сомнительного просвещения дали всходы. Они и дали. Всё идёт по плану. Именно система образования в первую очередь нуждается в ревизии, своего рода интеллектуальном аудите. Правда, кто будем тем ревизором, который решительно наведёт порядок в университетских авгиевых конюшнях? Таких пока не предвидится на горизонте. Есть и другие примеры. Теократические власти Ирана взял университеты под своё крыло: там муха не пролетит, крыса не прошмыгнёт. Однако мы имеем дело с теми кадрами, которые у нас есть: пересадить сознание иранской политическое элиты российской мы едва ли сумеем. Технологии не позволяют. Поэтому процесс выращивания управляющей прослойки приходится осуществлять вручную. Каковы перспективы в этом плане у России? Этот вопрос я оставляю в качестве риторического.
Дискуссия
Еще по теме
Еще по теме
Игорь Гусев
Историк, публицист
РУССКАЯ ПРИБАЛТИКА. РАЗЪЯСНЕНИЯ ДЛЯ МИЛЫХ ОППОНЕНТОВ
Из цикла «Путь соотечественника». Часть 17
Александр Филей
Латвийский русский филолог
ИСХОД ИЛИ НЕИСХОД
Немного истории
Игорь Гусев
Историк, публицист
РУССКАЯ ПРИБАЛТИКА
Разъяснения для альтернативно одарённых…
Игорь Гусев
Историк, публицист
СЛАВЯНСКИЕ КОРНИ РИГИ.
Из книги «История латвийских русских», Гусев И.Н.