Стоит открыть первую страницу «Войны и мира» и, например, современный роман, написанный автором нашего времени, чтобы понять, где небо, а где земля. С радостью и осознанием величия русской словесности вчитываешься в начало грандиозной эпопеи, пусть даже речь идет о светских турбулентностях, бушевавших в салоне некстати загрипповавшей Анны Павловны Шерер, чьи завсегдатаи рассматривали наивного Пьера под микроскопом. Каждое слово не просто на своем месте — оно накрепко вмонтировано в контекст эпохи и служит глыбой в величественном здании русской художественной традиции. Где теперь тот Толстой?

Впрочем, стоит открыть и позднейших писателей, которые творили во имя русского языка. Иван Алексеевич Бунин — неважно, ранний или зрелый. Еще живущий в России или уже осевший во Франции. Многоголосость, переливчатость, неповторимая мелодичность русского языка, пронесенного через всю долгую бунинскую жизнь на развевающемся знамени литературного творчества, и сегодня звучит благородным гимном родной культуре. Шолоховский «Тихий Дон» — это музыка эпического слова, и в каждом обороте речи, в каждом жесте героев (пусть и второстепенных) чувствуется течение великой реки, объединявшей и скреплявшей славянскую душу.

Паустовский создан для того, чтобы его читали дети, которые начинают о чем-то глубоко задумываться. Константин Георгиевич — настоящий русский писатель, притом настолько настоящий, что перед ним преклонялись иностранцы, в том числе и Марлен Дитрих, обладавшая отточенным художественным вкусом. А что касается Василия Макаровича Шукшина, то его переводить на любой другой, нерусский язык — это как копировать Джоконду на уроке изо в школьном классе. Скопировать-то можно, а вот передать суть — это уж извините.

Сегодня все немного по-другому. Если русская литературная классика всю свою духовную энергию направляла на созидание, то страх и ужас новой, постдержавной эпохи, иезуитски положил этому конец. Не встречая особого сопротивления со стороны тех, кому природой положено блюсти неприкосновенность очага отечественной словесности. И в конце 1990-х была дана почти официально провозглашенная установка на разрушение. Авторы стремились перещеголять друг друга в заискивающе-верноподданническом отношении к приемам постмодернизма, хлынувших на российский книжный рынок в испорченном виде.

Низ сошелся с верхом и породил низ. Ведь спускаться с пьедестала всегда проще, чем на него подниматься. В чести (хотя и чести сомнительной) стали авторы второразрядного порядка, которых в советские годы едва бы напечатало хоть одно порядочное издание. Эти авторы, невесть откуда взявшиеся, скрываясь под удобопродаваемыми псевдонимами, развратили невинное поколение читателей еще социалистического формата, и процесс этот продолжался слишком долго, чтобы не оставить следов. И сегодня книжная полка в стандартном книжному магазине донельзя коммерциализирована. На нее просто так попасть не получится. Как в пищевые магазины вряд ли попадет молочный продукт, произведенный в деревне дедушкой, а вот продуктов вполне уважаемой молочной фирмы хоть отбавляй.

В то же время читатель — зачастую независимо от возраста — успел истосковаться по фундаментальной литературе, и в условиях отсутствия приличного предложения берется за старые фолианты. Пусть даже не в библиотечном, то есть бумажном формате, а в сетевом, но тяга остается и, более того, она пробуждается. Потому что окололитературные вседозволенности не просто сшибли планку высокого, но и допустили опрощение языка — настолько, что драгоценный литературный текст прошлого и позапрошлого века теряет свою доступность в глазах читателя, которого за глаза уже давно кличут массовым. Хотя уверен, что наш читатель этого не заслуживает.

А ведь так незаметно уходят целые пласты некогда живой лексики, и синтаксические обороты, казавшиеся еще вчера весомой литературной нормой, сегодня прозябают в безвестности. Уже не обращается к ним писательская рука, управляемая холодным и циничным разумом — как бы ярче прорекламировать свой новый книжный продукт и занять достойное место — рядом с йогуртами известной и статусной фирмы. Или того больше — потеснить их. Ни Толстой, ни Бунин, ни Шолохов, ни Паустовский просто физически не могли думать о таких вещах — иначе они были бы кем-то другим, но только не самими собой. Самое страшное и невыгодное, что может произойти с национальной литературой — это ей деидеологизация и коммерциализация (а точнее — коммерциализация, и как следствие, деидеологизация). А вот обратный путь гораздо сложнее и тернистее. Удастся ли его преодолеть за текущий век — время покажет.

facebook.com