КОСТИ, КОТОРЫЕ ВЕЗУТ В КИЕВ :: IMHOclub - Территория особых мнений

Нацизм

Сегодня

Товарищ Кац

КОСТИ, КОТОРЫЕ ВЕЗУТ В КИЕВ

Участники дискуссии:

3

3
Последняя реплика:

Только что

Сергей Леонидов, Ярослав Александрович Русаков, Товарищ Кац

Володя. Не Президент. Не «пан Зеленский». Володя. Один еврей — другому.

Не знаю, зачем я сегодня полез в шкаф. Стоял у окна, варил кофе, и вдруг — пошёл. Открыл нижнюю дверцу, достал ту самую коробку из-под обуви, в которой бабушка когда-то держала фотографии. Сел на пол и стал перебирать. Я не делал этого года три. Может, четыре. Я их и так помню — не глядя.

И вот я сижу на полу в Бат-Яме, в шортах, в семьдесят пять лет, и держу в руках фотографию двух мальчиков. На обороте бабушкиной рукой: «Боря и Сёма, август тридцать девятого». Боре одиннадцать, Сёме восемь. Они сняты у фотографа на Большой Арнаутской. В матросках. Сёма смеётся, у Бори галстук съехал набок, и видно, что он этим страшно недоволен. Это мои дяди. Бабушкины младшие. Их убили в декабре сорок первого в Богдановке. Не сразу — сначала было гетто в Слободке, потом колонной погнали, потом — Богдановка. Я знаю это место только по бумагам. Я там не был никогда. Не хотел.

И ещё одно фото. Маленькое, кабинетное, на твёрдом картоне. Группа людей за столом, что-то празднуют. Мужчины в костюмах, женщины с уложенными волосами. Киев, тридцать восьмой или тридцать девятый. Это дальняя родня по дедовской линии. Я не знаю ни одного имени. Их убили в Бабьем Яре. Бабушка говорила — «всех, кто там был». Всех — это семь или восемь человек только на этом снимке. И сколько ещё не на снимке…

Бабушка всегда говорила про Бабий Яр одно и то же слово. Бандеровцы.

Я ей объяснял, когда уже учился. Что бандеровцы — это организация, что стреляли в основном немцы, айнзацгруппа, что украинская вспомогательная полиция, что Богдановку делали румыны и местные. Я ей всё это рассказывал.

Она смотрела на меня и говорила: я тебя поняла. Бандеровцы. Она знала это кожей. И, как я понимаю теперь — лучше меня. Гораздо лучше меня.

Почему я открыл альбом

Я не знал, зачем полез в шкаф. До сих пор не понимаю. Я не верю в знаки. Я советский интеллигент, я воспитан на том, что мёртвые не подают сигналов. Я с этим живу всю жизнь, и мне с этим спокойно.

И тем не менее. Через два часа после того, как я сел на пол с фотографиями, я переключал каналы — и попал на украинский. Никогда туда не захожу, само получилось. Шёл сюжет с торжественной музыкой. Передавали из Люксембурга. Эксгумация. Гроб накрыли флагом. Почётный караул. Дикторский голос произнёс: «возвращение домой».

Возвращали Андрея Мельника.

Главу ОУН в тридцать восьмом — шестьдесят четвёртом. На Национальное военное мемориальное кладбище в Киеве. В Пантеон. На том же канале сказали, что это часть программы, что готовятся такие же решения по Коновальцу, что будут и другие, что украинский МИД говорит о девяноста восьми захоронениях в двадцати одной стране. Володя — то есть, простите, президент Украины — назвал это «моральным долгом».

И я сидел, держа в одной руке фотографию Бори и Сёмы, а другой — переключался на канал, где это всё показывали. И ничего не мог сделать с этим совпадением. Бабушка бы сказала: мальчик мой, в нашей семье такие совпадения не случайные.

Я ей теперь верю. Поздно — но верю.

Володя

Володя, я не буду называть тебя по имени-отчеству. Я в два раза тебя старше, у меня есть это право. И я обращаюсь к тебе не как житель Бат-Яма к президенту другой страны. Я обращаюсь к тебе как еврей — к еврею. У моей бабушки было одно слово для всех убийц в Бабьем Яре. Я думаю, что у твоей — тоже было.

Ты сказал: моральный долг.

Володя, моральный долг — это другое. Моральный долг — это когда внук становится на колени у безымянной ямы. У ямы, в которой лежат люди, у которых, как у моих киевских, не осталось имён, потому что некому было их назвать. Моральный долг — это найти эту яму. Найти, поднять, опознать по той единственной серёжке, которую успели зашить в подол. Похоронить с молитвой.

А ты называешь моральным долгом — другое. Ты называешь моральным долгом привезти из Люксембурга гроб человека, под чьими знамёнами убивали таких, как мои дяди. Под чьими знамёнами убивали евреев, поляков, русских, белорусов, украинцев-антифашистов. Под чьими знамёнами вырезали целые сёла на Волыни — Парослю в феврале сорок третьего, сто семьдесят три человека, в том числе пятьдесят детей. И это было только начало. Ты называешь моральным долгом построить Пантеон, куда лягут — и ты это знаешь, потому что сам придумал это кощунство, — за Мельником и Коновальцом постепенно и Бандера, и Шухевич, и Скоропадский. И Петлюра — рано или поздно — из Парижа, где его похоронили после того, как Шолом Шварцбард выстрелил в него за убитых евреев. За пятьдесят тысяч убитых евреев. По осторожной оценке.

Это не «сложное историческое наследие», Володя. Это убийцы. У них есть имена, даты, протоколы судов и трибуналов. И есть ямы — те самые, в которых лежат мои.Да и твои, наверняка, тоже.
Володя, я знаю, что ты скажешь. Что Мельник — не Бандера. Что мельниковцы потом сами пострадали от немцев. Что нельзя мешать всё в одну кучу. Что у Украины есть право на своих героев. Что мы должны различать, что мы должны быть взрослыми, что история сложнее.

Володя, я взрослый. Мне семьдесят пять. Я различаю.

Я различаю, что Мельник возглавлял организацию, в чьей политической среде антисемитизм был не отклонением, а смыслом их поганых жизней. Я различаю, что мельниковцы в сорок первом году пришли в Киев вместе с немцами и участвовали в украинской вспомогательной администрации того самого Киева, в котором за два месяца до этого расстреляли мою родню. Я различаю, что среди убийц в Бабьем Яре не было лично Андрея Мельника. И всё равно — бабушка говорила одно слово, и она знала, что говорит.

Я различаю, Володя. Я именно поэтому говорю с тобой.

У нас разные деды

Самое тяжёлое в этой истории — не Мельник. Мельник умер в шестьдесят четвёртом, ему всё равно, где лежать. Самое тяжёлое — что это делаешь ты.
Володя, у тебя был дед. Семён Иванович, тысяча девятьсот двадцать четвёртого года рождения, Кривой Рог. Командир миномётного взвода, потом стрелковой роты сто семьдесят четвёртого полка пятьдесят седьмой гвардейской стрелковой дивизии. Два ордена Красной Звезды за сорок четвёртый год. Форсировал Западный Буг — сам, лично, нашёл брод под огнём. Дошёл до конца. Гвардии лейтенант.

На девятое мая две тысячи девятнадцатого, уже будучи президентом, ты пришёл к нему на могилу. И написал — я нашёл этот пост, я перечитал его сегодня утром — что девятое мая для тебя «день благодарности за то, что бесчеловечная идеология нацизма навсегда ушла в прошлое».

Володя. Шесть лет прошло. Всего лишь шесть лет. Бесчеловечная идеология никуда не ушла. Она теперь возвращается на твоём государственном самолёте, под почётным караулом, с торжественной музыкой. И возвращаешь её ты.

У моего деда Лейба тоже был фронт. Не такой громкий, как у твоего, без орденов Красной Звезды, но был. И когда я думаю сейчас о Семёне Ивановиче и о моём деде, я понимаю одну простую вещь. Они воевали — разные деды — на разных участках, в разных дивизиях и, скорее всего, никогда не встречались. Но они воевали против одних и тех же. И за одних и тех же. В том числе — за моих дядь, которых уже не было к тому моменту, когда твой Семён форсировал Буг. За меня. За тебя.

Что ты скажешь Семёну Ивановичу в следующее девятое мая? Если придёшь. Кстати, когда ты был на его могиле в последний раз?

Тот, у кого такая же фотография

Если бы это делал какой-нибудь украинский националист в третьем поколении, у которого деды были в УПА — мне было бы проще. Я бы понял механику. Кровь зовёт кровь, это старая история, я её всю жизнь наблюдаю с одной и с другой стороны.

Но это делаешь — ты. Человек, у которого где-то в семейном альбоме лежит такая же фотография, как у меня. У всех нас, кому за сорок и чья фамилия звучит как твоя или как моя, такая фотография есть. У кого-то — Бабий Яр. У кого-то — Богдановка. У кого-то — Понары, Освенцим, Майданек. У кого-то — никто не вернулся, и фотографии не осталось вообще, и это тоже фотография, только пустая.

И вот ты, человек с дедом-фронтовиком и с такой же коробкой из-под обуви где-то в шкафу, говоришь стране — и миру: моральный долг. Привезти останки убийцы своего народа. Похоронить. С почестями.

Володя, в наших традициях есть очень старое правило. Когда человек делает что-то, чего объяснить нельзя, мы не сразу говорим «он подлец». Мы сначала говорим: что-то случилось. Что-то с ним сделали. Может быть, ему очень страшно. Может быть, он не свободен. Может быть, ему сейчас нужнее всего — выжить.

Володя, я допускаю, что это так. Я даже понимаю, как это может быть так. Но понимать — не значит молчать. И уж тем более — не значит соглашаться.

Европа, которая всё понимает

И — последнее. Самое горькое.

Германия запрещает у себя нацистские символы, статья восемьдесят шесть-а уголовного кодекса, до трёх лет тюрьмы. Франция приняла закон Гейссо о запрете отрицания преступлений против человечности. В Польше статья двести пятьдесят шесть запрещает пропаганду фашистского строя. В Австрии запрещена сама партия, отрицание Холокоста — уголовное преступление.

И эти же государства сейчас молча смотрят, как в Киеве — в городе, где Бабий Яр, в стране, где, по данным американского музея, был убит каждый четвёртый еврей Холокоста, полтора миллиона из шести — возводят государственный Пантеон вокруг людей, чьи знамёна шли рядом со знамёнами Третьего рейха. Чьи подразделения участвовали в карательных операциях. Чьи «героические» биографии без слов «коллаборация» и «погром» просто не пишутся.

Израильский посол ещё в восемнадцатом году осудил Львовскую область за «год Бандеры». В двадцать первом — Израиль и Польша вместе осудили стадион Шухевича в Тернополе. Это было — мы помним.

А теперь, Володя, в мае двадцать шестого, когда уже не год, не стадион, а государственный военный пантеон — где Израиль? Где премьер-министр, который любит говорить про память? Где наш МИД?

Я скажу. Молчат.

Молчат, потому что Украина — «союзник». Молчат, потому что есть война, и есть геополитика, и есть то, что важнее памяти.

Володя, я тебе так скажу. Если есть что-то важнее памяти о Бабьем Яре — то этого «чего-то» нет вообще. Тогда нет ничего. Тогда твой Семён, и мой, и тот неизвестный мне солдат, который освободил Богдановку слишком поздно, — все они лежат в этой земле напрасно.

Боря и Сёма

Я положил фотографию обратно в коробку. Боря и Сёма. Август тридцать девятого. До их смерти оставалось два года и четыре месяца.

Бабушка хранила это фото в книге Слуцкого. Между страниц со стихотворением «Евреи». Тем самым: «евреи не сажали хлеба, евреи в лавочках торговали». Она специально его туда положила, объяснила мне это, когда я был ещё мальчишкой. Сказала: чтобы они знали, что про них помнили правильно.

Я не буду писать, что я думаю о Пантеоне в Киеве. Я уже всё написал. Я только хочу сказать тебе, Володя, одну вещь. Когда твои внуки спросят тебя — а они спросят, в нашем народе всегда спрашивают, — что ты делал в эти годы, ты, президент-еврей, при котором Украина начала возвращать кости антисемитов убийц и хоронить их с почестями на государственном кладбище, — ты что им ответишь?

Что это был твой моральный долг? Тогда сходи к деду, Володя. К Семёну Ивановичу. На могилу. Постой минуту. И повтори ему вслух — про моральный долг. Про Мельника, Коновальца, Шухевича и Бандеру... Про их Пантеон памяти...

Если сможешь повторить — повтори.

Я бы — не смог.