Юмор
Сегодня
Товарищ Кац
КАК ГОРОД НАУЧИЛСЯ ШУТИТЬ
Откуда взялся одесский юмор
-
Участники дискуссии:
11 -
Последняя реплика:
Только что
Дорогие мои, давным-давно, когда я был ещё ребёнком, на Югле, в нашей рижской квартире, каждую осень появлялась тётя Роза, бабушкина младшая сестра из Одессы. Она входила, ещё не сняв плаща, и с порога — не здоровалась, а сразу начинала рассказывать. Про соседку с Молдаванки, у которой из всей мебели была одна раскладушка и твёрдая убеждённость, что она ещё всех переживёт. Про то, как на Привозе продавец рыбы разговаривал с покупателем так, что вокруг собиралась толпа просто послушать — а рыбу, кажется, уже никто и не покупал. Мы с братом сидели тихо, как в кино. Тётя Роза уезжала через две недели, а шутки её оставались в доме на месяцы — мама повторяла их за столом, и они почему-то каждый раз звучали смешно заново.
Испанец и голландец строят русский город
Уже потом, взрослым человеком, я стал доискиваться — а откуда это вообще взялось, это одесское умение говорить так, что даже жалоба звучит как представление? Оказалось, всё началось совсем не с шутки, а с указа. В тысяча семьсот девяносто четвёртом году Екатерина Вторая повелела заложить город и порт на месте бывшей турецкой крепости Хаджибей. Строительством руководили два иностранца на русской службе — испанец Хосе де Рибас и голландский инженер Франц де Воллан. Дорогие мои, уже сама эта завязка — испанец и голландец возводят русский город на турецких развалинах у Чёрного моря — чем не начало анекдота, придуманного самой историей раньше, чем появились одесситы, способные его рассказать?
Порто-франко, или шутка как валюта
В тысяча восемьсот семнадцатом году Одессе присвоили статус порто-франко — свободного порта, где товары можно было выгружать, хранить и перерабатывать без пошлины. Больше сорока лет город жил без таможенных границ, и именно тогда в него начали стекаться греки, итальянцы, армяне, албанцы — а вскоре, в куда большем числе, евреи. По переписи тысяча девятьсот двадцать шестого года евреи составляли в Одессе почти тридцать семь процентов населения — практически столько же, сколько русские. Вот вам, дорогие мои, и весь секрет, безо всякой мистики: юмор в Одессе родился не от избытка веселья, а на Привозе, где торговцу-греку нужно было столковаться с покупателем-евреем, а тому — с посредником-итальянцем. Всем троим требовался общий язык, а самый быстрый общий язык — это шутка. Она работала как переводчик и как валюта одновременно: ею расплачивались, когда не хватало ни слов, ни аргументов.
Язык, которого не было ни в одном учебнике
Из этого же многоголосья родился и сам одесский говор — то, что лингвисты потом назовут скучным словом «региолект», а мы попросту звали «одесским языком». В нём идиш соседствовал с украинским, греческие и итальянские слова портовой торговли — с канцелярской вежливостью французского. Получалось нечто, о чём точно сказали городские старожилы: язык, приготовленный по-гречески, но с польским соусом. Отсюда и знаменитая одесская манера отвечать вопросом на вопрос — не потому, что нечего сказать, а потому что вопрос в ответ давал время подумать и одновременно был готовой репризой. Тётя Роза как-то объясняла мне это на пальцах: спрашиваешь у соседки, почём сегодня бычки, а она вместо ответа — «А вам для супа или для настроения?» И пока ты соображаешь, что ей ответить, сделка уже состоялась на её условиях.
От Привоза до печатной страницы
Из этого портового многоголосья литература выросла не сразу, а через сто с лишним лет. Исаак Бабель напечатал свои «Одесские рассказы» в местной газете «Моряк» ещё в тысяча девятьсот двадцать первом году, а через три года они вышли отдельной книгой — с этого момента одесская речь официально стала литературным языком, а не просто шумом рынка. Ильф и Петров были одесситами по рождению — и, читая сегодня их «Двенадцать стульев», легко узнать ту же интонацию, что звучала у нас на кухне устами тёти Розы. А в тысяча девятьсот тридцать четвёртом году там же родился мальчик, которому суждено было довести эту интонацию до всесоюзного узнавания, — Михаил Жванецкий. Уже в семидесятых одесситы вынесли шутку с кухонь на улицу, и так родилась Юморина — с тех пор за городом закрепилось звание, которое ему не присуждала ни одна комиссия, а просто дали сами люди: столица смеха.
Тихая пауза между двумя фразами
Тётя Роза до Юморины не дожила — умерла в шестьдесят восьмом, за два года до первого праздника. И вот что я вам скажу, дорогие мои: пока я разбирался во всей этой истории — порто-франко, перепись населения, литературные даты, — мне вдруг стало не смешно, а тихо. Тот же портовый город, который научил три народа шутить друг с другом на общем языке, знал и другую сторону этой многонациональности — погромы, войну, эвакуацию, тех, кто из Одессы уехал и не вернулся никогда. Вся эта история была бы просто байкой о находчивых торговцах, если бы за ней не стояла привычка смеяться именно там, где иначе оставалось бы только молчать.
Сейчас, когда внуки в Бат-Яме просят рассказать что-нибудь «из старого», я, как когда-то тётя Роза, не здороваюсь — сразу начинаю с середины истории про Привоз. И почему-то каждый раз выходит смешно заново. Как говорится, заседание продолжается.
Испанец и голландец строят русский город
Уже потом, взрослым человеком, я стал доискиваться — а откуда это вообще взялось, это одесское умение говорить так, что даже жалоба звучит как представление? Оказалось, всё началось совсем не с шутки, а с указа. В тысяча семьсот девяносто четвёртом году Екатерина Вторая повелела заложить город и порт на месте бывшей турецкой крепости Хаджибей. Строительством руководили два иностранца на русской службе — испанец Хосе де Рибас и голландский инженер Франц де Воллан. Дорогие мои, уже сама эта завязка — испанец и голландец возводят русский город на турецких развалинах у Чёрного моря — чем не начало анекдота, придуманного самой историей раньше, чем появились одесситы, способные его рассказать?
Порто-франко, или шутка как валюта
В тысяча восемьсот семнадцатом году Одессе присвоили статус порто-франко — свободного порта, где товары можно было выгружать, хранить и перерабатывать без пошлины. Больше сорока лет город жил без таможенных границ, и именно тогда в него начали стекаться греки, итальянцы, армяне, албанцы — а вскоре, в куда большем числе, евреи. По переписи тысяча девятьсот двадцать шестого года евреи составляли в Одессе почти тридцать семь процентов населения — практически столько же, сколько русские. Вот вам, дорогие мои, и весь секрет, безо всякой мистики: юмор в Одессе родился не от избытка веселья, а на Привозе, где торговцу-греку нужно было столковаться с покупателем-евреем, а тому — с посредником-итальянцем. Всем троим требовался общий язык, а самый быстрый общий язык — это шутка. Она работала как переводчик и как валюта одновременно: ею расплачивались, когда не хватало ни слов, ни аргументов.
Язык, которого не было ни в одном учебнике
Из этого же многоголосья родился и сам одесский говор — то, что лингвисты потом назовут скучным словом «региолект», а мы попросту звали «одесским языком». В нём идиш соседствовал с украинским, греческие и итальянские слова портовой торговли — с канцелярской вежливостью французского. Получалось нечто, о чём точно сказали городские старожилы: язык, приготовленный по-гречески, но с польским соусом. Отсюда и знаменитая одесская манера отвечать вопросом на вопрос — не потому, что нечего сказать, а потому что вопрос в ответ давал время подумать и одновременно был готовой репризой. Тётя Роза как-то объясняла мне это на пальцах: спрашиваешь у соседки, почём сегодня бычки, а она вместо ответа — «А вам для супа или для настроения?» И пока ты соображаешь, что ей ответить, сделка уже состоялась на её условиях.
От Привоза до печатной страницы
Из этого портового многоголосья литература выросла не сразу, а через сто с лишним лет. Исаак Бабель напечатал свои «Одесские рассказы» в местной газете «Моряк» ещё в тысяча девятьсот двадцать первом году, а через три года они вышли отдельной книгой — с этого момента одесская речь официально стала литературным языком, а не просто шумом рынка. Ильф и Петров были одесситами по рождению — и, читая сегодня их «Двенадцать стульев», легко узнать ту же интонацию, что звучала у нас на кухне устами тёти Розы. А в тысяча девятьсот тридцать четвёртом году там же родился мальчик, которому суждено было довести эту интонацию до всесоюзного узнавания, — Михаил Жванецкий. Уже в семидесятых одесситы вынесли шутку с кухонь на улицу, и так родилась Юморина — с тех пор за городом закрепилось звание, которое ему не присуждала ни одна комиссия, а просто дали сами люди: столица смеха.
Тихая пауза между двумя фразами
Тётя Роза до Юморины не дожила — умерла в шестьдесят восьмом, за два года до первого праздника. И вот что я вам скажу, дорогие мои: пока я разбирался во всей этой истории — порто-франко, перепись населения, литературные даты, — мне вдруг стало не смешно, а тихо. Тот же портовый город, который научил три народа шутить друг с другом на общем языке, знал и другую сторону этой многонациональности — погромы, войну, эвакуацию, тех, кто из Одессы уехал и не вернулся никогда. Вся эта история была бы просто байкой о находчивых торговцах, если бы за ней не стояла привычка смеяться именно там, где иначе оставалось бы только молчать.
Сейчас, когда внуки в Бат-Яме просят рассказать что-нибудь «из старого», я, как когда-то тётя Роза, не здороваюсь — сразу начинаю с середины истории про Привоз. И почему-то каждый раз выходит смешно заново. Как говорится, заседание продолжается.
Дискуссия
Еще по теме
Еще по теме
Сергей Рижский
ЕВРЕЙСКАЯ УЛИЦА
Документальный фильм
Vita Valetchikova
Автор
ЛАМПОЧКА
Чем занимаются доктора наук после конференций и причём здесь лампочка.
IMHO club
ХОРОШИЙ ЮМОР
как хорошее вино
IMHO club
Одесса без Жванецкого уже не то
как шутили в Одессе