ПРИЕМНЫЙ ДЕНЬ :: IMHOclub - Территория особых мнений

Литературный кружок

Сегодня

Товарищ Кац

ПРИЕМНЫЙ ДЕНЬ

Беседы с Сёмой

Участники дискуссии:

5

5
Последняя реплика:

Только что

Сергей Леонидов, Михаил Яковлевич Кривицкий, Роланд Руматов, Рус Иван, Товарищ Кац

Сегодня Сёма явно был зол. И, что характерно, не на меня. В его правой руке я заметил хорошо мне знакомый старенький мобильник.

— Целый день рвут, — пожаловался он с ходу. — С незнакомых номеров. Только сяду чай пить — опять. Как сговорились.

Я сразу догадался, в чём дело. Вспомнился мне старый одесский анекдот. Рабиновичу звонят: «Поздравляем, вы выиграли в лотерею!» — «Не морочьте мне голову, я билетов не покупал». — «Так в этом и сюрприз».
— Расскажи, — говорю.
— Легко, — недовольно буркнул Сёма.
— С утра — банк. «Служба безопасности». Молодой, вежливый, по имени-отчеству. Отчество, правда, переврал — ну да им по спискам виднее, как меня зовут. Спрашиваю: какого банка-то? Он мне: вашего. У меня их два, говорю. В котором из двух тревога? Он зашуршал бумажками. А у него за спиной — гул, как на вокзале. Слышно: сидят там такие же, бубнят каждый своё. Кто-то рядом уже дожимает: «бабушка, только не кладите трубку». Слышимость прекрасная. Мой мне говорит: «Соединяю со старшим специалистом». Щёлк. И тот же голос, только на полтона ниже: «Здравствуйте, старший специалист отдела безопасности».

Я уже улыбался.
— А я ему: молодой человек, голос-то я ваш узнал. Хорошая карьера. Минуту назад вы были младшим. — Гудки.
— Браво, — сказал я.
— Это разминка. Между делом ещё робот звонил. Бодренький: «Ваш номер выиграл приз». Я дослушал — интересно же, что я выиграл. Кофемолку или «Мерседес». А там в конце: нажмите единицу. Не стал. Не люблю, когда мной командует автоответчик.

Я фыркнул: так и не узнал? Сёма пропустил это мимо — он уже рассказывал дальше.
— В обед — другой коленкор. Женщина, голос строгий, казённый. «С вашим близким родственником произошло несчастье. ДТП. Он виновен. Чтобы не возбуждать дело, нужно срочно внести...» И вот тут, знаешь... — Сёма запнулся. — Тут я на долю секунды напрягся. Сын-то далеко. Внуки опять же. Рука сама потянулась к ящику стола с деньгами.

Я молчал. Тут говорить было нечего.
— Потом отпустило, — Сёма продолжил ровно, будто диктовал историю болезни. — Спрашиваю: в какой больнице потерпевший лежит? Она не знает. Положил трубку.
Он отпил чая. Я слушал молча, потому что, зная Сёму, понимал. Самое интересное он ещё не сказал.
— А вечером — самый лучший. Этот не мелочился: целый майор, не то из полиции, не то из прокуратуры, не то вовсе из госбезопасности — всё сразу, оптом. А голос, знаешь, сиплый. Явно курит, причём, лет тридцать уже, помногу. И гнусавит — на «м» заваливает.

Сёма помолчал, поставил чашку.
— Слушаю его, слушаю. Попугал-попугал, а потом вдруг ласково так: «Вы только не волнуйтесь. Как вы себя чувствуете? Вы сейчас дома один?» Это, я так понимаю, у них по сценарию положено — проверить, один ли старик в квартире.
А я в ответ возьми и перебей. Молодой человек, говорю, давно по утрам кашляете? Он осёкся: «Что?..» Кашель, говорю, сухой, надсадный, по утрам — есть? Он машинально: «Ну... есть». Ага. А курите сколько в день? «Пачку...» — и тут спохватился: «Гражданин, при чём здесь это, у вас уголовное дело!» А я ему: товарищ, у вас гайморит и бронхит курильщика, голос садится. А голос вам ещё пригодится, у вас же вся работа на голосе. И перегородку покажите специалисту — носом ведь не дышите.
— А он?
— А он говорит: «Спасибо». — Сёма пожал плечами. — А потом бросил трубку.

Я хохотал. Дорогие мои, я давно так не смеялся. А Сёма не смеялся. Сёма смотрел в свою чашку. И, когда я отсмеялся, сказал — ровно, без всякой игры:
— Я, знаешь, даже расстроился потом. Хороший был разговор. За всю неделю, считай, он один и спросил, как я себя чувствую. Пусть и затем, чтоб обчистить.

И вот тут я перестал смеяться. Потому что — а ведь так и есть. По-человечески, на его языке, тепло, без перехода на государственный и без «только по-латышски», с Сёмой за эти дни заговорил только жулики. Из колл-центров за тридевять земель. С фабрик, по ограблению стариков. Но обратилась эти фабрики к нему по-русски, ласково, и даже поинтересовалась его здоровьем. А поликлиника, ЖЭК, кассирша в магазине у дома — те давно отвечают ему сквозь зубы и не на том языке, на котором он прожил жизнь.

Жулики оказались вежливее всех остальных. Грустно.

Между прочим, мне ведь те же самые тоже иногда позванивают. Сначала бодро, на иврите. А услышат мой акцент, мою стариковскую паузу — и без запинки переходят на русский: «Дедушка, не волнуйтесь, мы вам поможем». Знают свой контингент. Список у них, видно, общий — что у Сёминых жуликов, что у моих. Два старика по разные стороны мира, у каждого свой телефон, и обоим набирают номер затем, чтобы обворовать. Зато обоим — на их родном языке.

Мы поболтали ещё — про его внучку, у которой завтра контрольная, про мой компот, который я опять загубил. Никак не могу нужную порцию сахара рассчитать. То безвкусно, то такая сладость-гадость, что, пить невозможно. Может, сахар уже не тот? Или я уже не тот. Но эту версию отбрасываю с негодованием. Удобнее винить во всём сахар.

Я услышал у Сёмы за спиной знакомую трель, когда мы уже начали прощаться. Он скосил глаза куда-то в сторону.
— Ну вот, — сказал он. — опять незнакомый номер.
— Не бери, — сказал я. — Сёма, не бери.
Он помедлил. Палец завис над экраном.
— А вдруг сын, — сказал он тихо. — С чужого аппарата… Может, случилось что.
— Алло. Да. Слушаю вас внимательно…

Лицо Сёмы исчезло, монитор замерцал привычными сероватыми бликами пустого экрана.