ИЛОНА :: IMHOclub - Территория особых мнений

ИСТОРИЯ ЖИЗНИ

Сегодня

Александр Филей

Латвийский русский филолог

ИЛОНА

Участники дискуссии:

1

1
Последняя реплика:

Только что

Леонид Радченко

Середина восьмидесятых, маленький прибалтийский городок. Чистое, будто выложенное хрусталём небо. Нежные волны, низенькие дюны, тонкий песок. Самолёт осторожно приземлил меня в крохотном аэропорту, выпустил, обдав на прощанье лёгким ягодным выхлопом. Я был пленён с первых минут. В те годы мне мало нужно было для счастья. Я был молод, холост — а следовательно, уже счастлив.

Командировка началась. Сколько она продлится, я не знал. После вселения в служебную гостиницу я отправился бродить по улицам. Прямая дорога привела меня в центр. Каменный собор — массивный, монументальный — встал передо мной. Дальше — узенькие тупички, общербленный поребрик, неторопливые, с ленцой, гудки редких автомобилей. Встречные люди приветливы. Немного похожи на иностранцев. Много детей. Пропыхтел городской автобус цыплячьего цвета. Пассажиры, ожидавшие на остановке, медленно потянулись ко входу. Особый воздух. Сладостное, щекочущее в груди ощущение чего-то за… запредельного…

Я решил постричься. Просто так, без причины. Зашёл в первый попавшийся салон. Она посмотрела в мою сторону сразу — будто так и было задумано. В её лице что-то сразу переменилось. Её звали Илона. Это я узнал потом. Сам представился — Алексей. Зачем так официально? Всегда же называюсь Лёшей, даже Лёхой. Нет, тут Прибалтика, другой коленкор. Алексей — звучит вроде как солиднее.

Она ополоснула мне голову. Усадила. Повязала мне воротник. Пальцы у неё были ласковые. Взяла расчёску, присмотрелась. Я сам увидел себя в зеркале — молод, совсем молод. После головомойки выгляжу даже моложе (как и все).
— Вам… как?
Я равнодушно махнул рукой. Больше для вида. На самом деле хотелось о чём-то заговорить — о необязательном, случайном. Девушка-парикмахер была лёгкой, воздушной, с яркой озоринкой в голубых (нет, не серых — голубых…) глазах. Румянец на щеках — настоящий, правдивый. Я сомлел и растаял.
— Жарко сегодня…
— Да, для нас необычно…

Лёгкий акцент, конечно же. Плавная певучесть здешнего языка всегда оказывала на меня магнетическое воздействие. В Риге, Таллине неоднократно бывал отец, чьи родители, в свою очередь (если верить семейной легенде), познакомились в Юрмале. В пятидесятые годы.
— Вы кто по профессии?
— Инженер.
Ага, молодой специалист. Стригусь от нечего делать. Правда — как будто что-то силой повлекло меня сюда. Я ведь думал дошагать до пляжа. Искупаться быстренько — и в служебный номер. Завтра ранний подъём — бумаги, отчёты, обмен опытом. Здесь, в этом городке, крупный металлургический завод, набиравший обороты из года в год. Но пока всё может подождать. Когда ты в руках у Илоны…
— Мы ведь ещё увидимся?
Это я. Я предложил ей встречу. С чего, почему? Вечером, у фонтанов. Она согласилась. Удивительно, как. Ведь мы — случайные друг для друга люди. Ни влюблённости, ни любви. Просто что-то промелькнуло — сверхкраткое, неуловимое.

… Мы гуляли вдоль побережья. Ветер играл, как мальчишка, которого мать безуспешно зовёт домой на обед. Мы останавливались, всматривались в песок. Ракушки — много-премного. Водоросли — как русалочьи волосы. С сосен слетает на нас волшебный дух, кружит над головами.
— Я сам себя не узнаю, — провожу я по гладко выбритой макушке.
Она заливается весёлым колокольчатым смехом. Девушка-впечатление. Продлить бы эту прогулку до бесконечности. Меня заворожило, зачаровало — и время, войдя в наше положение, остановилось.

Вечер наступил и вовсе незаметно. Здесь летом вечера наступают тихо, вкрадчиво — как притаившиеся в кустах кошки. Мы уединились на лавочке под высоким тополем.
— Ты латышка?
— Дед у меня латыш. Настоящий, верный себе. А я, наверное, уже нет.
Илона никуда не спешила. У неё был молодой человек. Очень серьёзный, спортсмен, победитель республиканских юношеских соревнований. Она рассказала о нём — понятное дело, не очень охотно. Я поджал губы. Тополь раскинул над нами роскошный шатёр. Осыпал нас снеговой пеной. В общем, пригвоздил к лавочке.
— Хочется иногда взять вот так — и улететь куда-то далеко-о.

Это точно — хочется. Прорвать завесу реальности. Погрузиться в волшебство. Может, нас в детстве сказками недокормили. Нет, со мной как раз наоборот. Мне бабушка, папина мама, каждый вечер по три сказки — таких остросюжетных, после которых сильно не уснёшь.
— Улетим.
…Ты завтра свободна? Это я хотел спросить — но так и не спросил.

Мы простились, даже не поцеловавшись. Но смотрели друг на друга воспалёнными от душевной близости глазами. Это был единственный случай в моей досемейной биографии, когда всё закончилось так прихотливо — даже не начавшись.

Я улетел через трое суток. Ни адреса, ни телефона Илоны у меня не было. А надо ли? Улетал со смешанными чувствами. Завод… с заводом было всё отлично. Современные, передовые технологии. Непрерывный процесс разливки стали. Растущий с каждым годом объём производства стального проката. Голова моя была полна цифр. Самолёт подобрал меня, усталого, в том же аэропорту. Поднял в небо, тряхнул легонечко — и повлёк в Ригу. А оттуда — в Ленинград.

В Риге я остановился у друга. У кого из ленинградских не было рижских друзей — в те-то годы.

Вернулся в свой северный край. А через год уже женился. Вот так быстро, ловко всё получилось. Даже не поверилось. Ещё через год родился мой сын. Потом дочь. А ещё через год распался СССР. И всё вдруг резко кончилось. Даже мой родной Ленинград кончился — стал Петербургом, а потом усёкся до Питера.

Я забыл про свои командировки. Два года мыкался, не зная, к чему себя приспособить. Жена терпела, держалась. Едва не связался с нехорошими парнями — Бог миловал. Кое-как оправился, встал на ноги, занялся делом (или, как тогда говорили все и всюду — бизнесом). Бизнес — громко сказано. Торговал подшипниками. В том числе. Ремонтировал автомобили — как отечественные, так и иностранные — не интересуясь их происхождением. Добывал на хлеб. Сын и дочь росли. Как будто сами по себе.

Середина девяностых, ближе к концу. Меня зовут на встречу. Старые приятели.
— Слышь, Лёш, а ты же там бывал уже?
— Где-где?
Тот самый приморский городок. Недоисхоженный, недоизведанный. Прерванный на полуслове. Нет, что, и вправду судьба меня забрасывает туда опять? За что так?
— Туда на поезде…
На поезде — так на поезде. Партия сказала: «Надо», комсомол ответил: «Есть». Я покорно собрался в путь. Сказал жене — жди. Навезу сувениров. Духи, бельё… Сыну обещал конструктор, дочери — какую-то мелочь. И подумал — надо же, лечу в другую страну. Вот ведь как: была одна — стали две разные.

Поезд чухал по шпалам. Тишина в купе, только сопит пожилой сосед-судоводитель. У него огромный картофелевидный шнобель. Мог бы последовать по стопам Милляра и играть всяких Баб-Яг в детских фильмах. Приятный мужик вообще-то. Слава Иванович. Сын русского советского офицера, освобождавшего этот городок более полувека назад.
— Мне тогда двенадцать лет было…
Вот я и на вокзале. Перрон оживлённый. Челночные торговцы снуют, разбирают клетчатые сумки. Кто-то кричит на кого-то — женщина средних лет на худенького долговязенького мужичка. Ты, дескать, такой, сякой. Знаю, проходили. Привычная сцена.
— Ну, бывай, Лёх…
— До свидания, дядя Слава.

И я пошёл. Своей дорогой. Центр совсем недалеко. Такси брать я не стал. В кои-то веки не на своей машине — можно прогуляться так, в своё удовольствие. Я пришёл — прямо туда. Монументальный собор — совсем не изменился. Узенькие тупички, разъезды. Автобусы — всё те же, цыплячьего цвета.

Народ кутается в плащики — скоро, наверное, дождь. В небе — рваные хлюпкие облака. Надо срочно в кафе — голодно. Я заглянул в первую попавшуюся пирожковую. Попросил булочек. Меня, разумеется, обслужили. Правда, посмотрели без особой приязни. Прибалтика, национализм…

Кофе вкусный, как и тогда. От него по телу разлилось что-то сладко-солёное. Я встал, прибрал за собой (чтобы не подумали про меня, неместного, невесть что). Вышел — и отправился в парикмахерскую. Захотелось постричься.
— Илона?..
— Ты, что ли?
Она выглядела неважно. Осунувшаяся, с мешками под глазами. Глаза всё те же — голубые, но озоринки не видать. Прошло то время…
Стрижёт ловко, споро. Ничего не говорит — отмалчивается. Но видеть меня рада. По лицу понятно, что рада. Вспыхнуло снова то, ретивое, молодое. А я смотрю на себя в зеркале — ого, Боже мой, уже виски седые. Не все, но уже не спрятать. Сколько прошло-то — каких десять лет?..
— Как ты живёшь?

Она разведена. Мать тяжело болеет. Отец запил, перестал работать, устраивает непотребные сцены. Дочка ходит в школу, не шатко не валко. Связалась с дурной компанией, домой возвращается за полночь. Жизнь тяжела. С каждым годом всё тяжелее и беспросветнее. А тогда, тогда-то…
— Ты что, единственная кормилица в семье?
Молчит. Оно и понятно, зачем спрашивать было. Работает до десяти вечера, принимает клиентов на дому — не у себя, у подруги. У себя не получится. Обстановочка ещё та.
Стало горько и стыдно. За неё — что так случилось. За себя — за то, что зашёл. За время — за то, что не жалеет нас. За страну и за народ, когда-то неразделимый, а теперь… Я сглотнул тяжёлый ком, закрыл глаза. Накатило что-то свинцовое.
— Илон… Илонка… как же так?
Может, надо было вместе… уехали бы… улетели — да, мы же фантазировали, что улетим. Проклятая недокормленность сказками дала о себе знать. Песок, пляж, ветер как мальчишка, волны, ракушки — много-премного. Не вести же её такую туда…
— Ну что, пока?
А может, в кафе. А может, на лавочку. А может… Нет, никакое не «может». Пока.
Ещё увидимся. Ни адреса, ни телефона. Но ещё увидимся.

Я всё-таки положил ей в карман обветшалой курточки стопку. Долго колебался. Неудобно — вроде как нищенке подаяние.

Уехал. На машине друга. За мной заехал товарищ — старый, надёжный, проверенный. Мы с ним и огонь, и воду. Он наудачу оказался в тех краях. В дороге шутили, пересмеивались. У него хлёсткий чёрный юморок. Я перенял его настроение в конце концов. Отвлёкся, развеялся…

В наш город мы приехали поздно вечером — позже, чем думали. Задержки на псковской границе. Паспорта, таможенный досмотр. Недоброжелательные пограничники, сверлящие тебя взглядом. Ты чужой. Был свой — стал чужой. Так и знай — и не строй иллюзий. Сразу заснул. Повалился в кровать как подкошенный. Ничего не сказал жене. На следующее утро раздал всем сувениры. Потрепал дочурку по огнисто-рыжим (вся в маму) волосам. Вручил ей банты. Сын получил заветный конструктор. Обрадовался — метнулся в комнату. Жена…
— Смотри — это тебе.
Поцелуй. Простой, незатейливый. Духи в упаковке. Хорошие, на самом деле. То, о чём давно мечталось.
— Спасибо.

Вот и всё. Я включился в работу. Подшипники, шурупы, винты. Скоро у меня открылась автомастерская. Я внедрил новые технологии. Договорился с мэрией, где трудился мой одноклассник, с которым я время от времени дрался в школьных коридорах — не на жизнь, а на смерть. Он оказался человеком порядочным (в отличие от тех, с кем я не дрался). Помог, как и обещал, по старой памяти. Я пошёл в гору.

С женой развёлся. Сын поступил учиться в престижный вуз. Аэрокосмическое приборостроение. Дочь — на врача. Общей практики (но с прицелом на стоматолога — молодец). Я как-то обособился, потерял связь со всеми. Хотел жениться во второй раз — не вышло. Расхотел.
Однажды в начале весны звонок.
— Алексей?
Голос с акцентом. Да, я Алексей.
— Помните Андриса? Старшего инженера с «Красного металлурга».
Отчего же не помнить. Бойкий говорливый дядька. С затейливыми усами. Латыш латышом. Водил меня по цехам, всё показывал. Жаловался на местный горисполком. Пригласил к себе. У него двухэтажный дом из силикатного кирпича. Куры, свиньи, семейный «Жигуль». Посидели мы однажды с ним на славу, отдегустировали бальзам. Потом он ко мне — в Ленинград. Потом мы с ним — в Москву. Я помог ему закрепиться. Стройки тогда в Первопрестольной велись, а он — парень сметливый, рукастый, мог один заменить целую бригаду. Потом что-то не заладилось — вернулся к себе.
— Умер он. Вчера.
Я обомлел. Как так? Он — и умер?
Всего на десять лет старше меня. Сердце. И печень. Всё сразу.

Шенгенская виза у меня ещё действовала. Я поехал на отпевание. Успел. Кладбище небольшое — но места всем хватает. На надгробных памятниках — все имена: русские, латыши, евреи, цыгане, поляки. Все равны. С фотографий смотрят на меня молодые чистые белые лица. Я иду в составе процессии. Андриса знал весь город. Большинство провожающих мастера в последний путь — его возраста. Я один из молодых, хотя и мне-то уже…
— Прощай, с Богом.
Андрис — лютеранин. Непривычный ритуал. Хотелось так по-настоящему, по-православному.

Сверху, над головами, шелестят дубы, берёзы, клёны, тополя. Небо от нас закрывают. Лучи солнца — позднего, наливистого — пробираются через густые кроны. Зайчики бегают по поверхности гроба — чудно…

Печально. Уходят люди — не самые последние. Скудеет телефонная книжка. Пустеет прежний мир. А ведь хороший был человек. Вот его жена… вдова. Вот трое сыновей. Сами, без жён. Вот очень пожилая женщина — наверное, его мать…

Я скомканно простился со всеми. Кому-то пожал руки, кому-то просто кивнул. Ушёл своей дорогой. Не такой уж я и близкий родственник. Так, приятель по старым временам.

Я шёл, не разбирая пути. Как будто вместо меня шёл кто-то другой — иной. Вот она, центральная часть города. Встречные люди не улыбаются. Мало детей. Автобусы уже не цыплячьи — какие-то казённые, бело-багровые. Пассажиры не наваливаются скопом — стоят, соблюдая дистанцию. Заходят степенно, друг за другом. Общербленный бордюрчик — я едва не оступился. Магазины: печенье, вино, бельё — всё, что нужно для жизни. Вроде погода хорошая — снег подтаял, кое-где зелень показалась, а как-то грустно. Серо. Се-ро. Воздуха много — а кажется, и не хватает.

Я зашёл постричься. Дурак. Зачем зашёл? С полминуты стоял, как влюблённый школьник, держась за дверь парикмахерской. Всё той же. Сколько, бишь, лет прошло? Ну не дурак ли?
Илона. Узнал. Она. Волосы аккуратно зачёсаны. Лицо вытянутое, спокойное, умиротворённое. Вся в чёрном. Почему? Крестик на шее на верёвочке.
— Садись, Лёша, — сразу сказала она.
Я сел. Она повязала мне воротник.
В салоне, кроме неё, две сотрудницы — маникюрша и на кассе.
— Повод тут такой… похороны.
Она серьёзная. Вдумчивая. Какая-то особенная.
— Долго до вас теперь добираться. Как будто другой конец света.
Улыбается. Илона — улыбается. Сразу потеплело на сердце.

Муж, с которым развелась, погиб в автокатастрофе. С друзьями, после бани, не рассчитал, разогнался — дерево. Дочь… дочери тоже не стало. Осталась одна внучка. Илона достаёт телефон, показывает фотографии. Милая, хорошенькая девчушка. В голубых глазах — та же озоринка, что и у бабушки.
— Я при церкви. Никольский морской собор. Слышал, наверное. Главный храм при Либавской крепости.
Я плохо знал историю. Но тут же напрягся, попытался вспомнить. Что-то знакомое…
— Оттуда в свой последний бой уходила Тихоокеанская морская эскадра. На Цусиму. Вечная память. Царствие Небесное.

Мы вышли. Она перекрестилась. Прямо на улице.
— У меня дед — потомственный моряк. Коренной либавец, настоящий. Он всё помнил, знал. Он меня воспитывал. Одно время я его видела чаще, чем отца. Жалел, что не внук, а внучка. Мне, девчонке неразумной, всё время что-то рассказывал, а я слушала вполуха, дурочка. Потом только проросло. Дедушка-то мой православный. Когда умирал, мне завещал в храм этот ходить. Я долго не ходила. Теперь вот только — с внученькой. Поздно, Господи, как поздно. Но ничего. Хорошо.

Илона… Третья встреча. Господь подарил нам эту третью встречу. Значит, не зря. Мы долго говорили — за все прошлые года, десятилетия. Я рассказывал о себе — она о себе. Знали, что никогда больше…
— Внучка, Ксюша, ходит во второй класс. Озорная она у меня — опасаюсь за неё.

Я долго и внимательно посмотрел ей в лицо. Все мы меняемся — но что-то остаётся неизменным. Что-то основное. Как и в нашем случае.

Мы дошли до тополя. Тополь тот самый — стал старше, мощнее. А лавочка уже другая. Новенькая, свежевыкрашенная. На ней парень — и девушка. Счастливые, с цветами. На нас тогдашних чем-то похожие.

Уезжал я на своей машине. Один, молча. Ни о чём и ни о ком больше не думая. Ехал по чужой, незнакомой, недружественной стране, в последний раз. Ехал к себе домой.