ИСТОРИЯ
Сегодня
Товарищ Кац
ДВЕ БОЛЬШИЕ РАЗНИЦЫ
-
Участники дискуссии:
00 -
Последняя реплика:
Бабушкина присказка про Молдаванку и Одессу, которую я не понимал полвека — пока не прочитал, откуда на самом деле взялась Любка Казак.
Дорогие мои, у меня в семье с одесских времён жила такая присказка: «Мы не просто из Одессы — мы с Молдаванки, а это, чтоб вы знали, две большие разницы». Ребёнком я не понимал, о чём вообще речь: город один, а разниц две. Понял только сейчас, когда наткнулся на одно старое одесское расследование, — и не смог не поделиться им с вами.
Молдаванку в Одессе давно называют так: «больше Одесса, чем сама Одесса». Не квартал, а характер. У города было множество предместий с чудными именами — Бугаевка, Воронцовка, Канава, Сахалинчик, — почти все они канули в небытие вместе с самими названиями. А Молдаванка осталась. Осталась не на табличках, а в памяти, в разговорах, в дворах — и в одной книге, которая сделала её бессмертной ещё в двадцатых годах прошлого века.
Знаете, кто первым из знаменитостей прошёл через Молдаванку? Александр Сергеевич Пушкин — в 1823 году именно с этой стороны, по дороге из Кишинёва, коляска ввезла его в Одессу. А спустя сто лет с небольшим другой человек, тоже писатель, сделал Молдаванку своей — Исаак Бабель, чьи «Одесские рассказы» разошлись по миру раньше, чем сам город успел толком понять, что стал легендой.
Дворы там были особым миром. Тесные, поросшие травой, с каменными пристроечками и палисадниками, выкрашенными неизменной зелёной краской. Во дворе варили варенье, купали детей, сушили бельё — никто, упаси бог, не разводил такое хозяйство на приличной кухне. И жил там свой негласный кодекс: биндюжники, эти могучие мужики с ломовыми лошадьми, не позволяли себе бурно выражать чувства — многословие считалось делом парикмахеров и мелких торговцев. Нельзя было материть еду или выпивку. Позорным считалось напиться так, чтобы не довезти коней до дома. И уж совсем недопустимо — не накормить лошадь, прежде чем сесть есть самому.
Но самое интересное в этой истории — не легенда, а расследование одного одесского краеведа, который десятилетиями по крупицам искал настоящий, не книжный дом бабушки Бабеля. И нашёл: участок на Дальницкой, 21, где с 1870-х годов жила Хая-Лея Тодресова — та самая бабушка, что не умела ни читать, ни писать, но держала овсяную лавку и постоялый двор, кормила весь квартал историями и, как оказалось, заразила внука любовью к молдаванскому фольклору на всю жизнь. Именно этот двор — с винным погребом, овсяной лавкой и голубятней на сто пар голубей — Бабель превратил в литературный «дом Любки Казак», чуть изменив имена и судьбы его настоящих жителей.
А ещё в этой истории есть чудесный эпизод с художником. В 1939 году живописцу Араму Ванециану поручили написать портрет Бабеля для музея.
Художник Арам Ванециан. Последний прижизненный портрет И. Бабеля.1939 г.
Писатель долго отказывался — говорил, что рано ему ещё в музей, — а согласившись, выставил условие: «Только при этом вы будете сидеть, а я — ходить». И действительно: Бабель мерил шагами комнату от двери до письменного стола, что-то записывал на узких листках, ни разу не задел ни стула, ни шкафа, а художник ловил его на ходу карандашом. Потом Бабель заваривал чай — священнодействуя над ним, как над отдельным ритуалом.
Спустя годы Бабель вернулся в родную Одессу — книгами, мемориальной доской на Ришельевской, 17, и улицей его имени на той самой Молдаванке, где когда-то бабушка водила его за руку по дворам.
Вот такая история, дорогие мои. Я думаю о ней и понимаю: у каждого из нас есть своя Молдаванка — не обязательно одесская. Место, откуда родом не только мы сами, но и все наши истории, даже те, которые мы потом расскажем на свой лад, немного приукрасив, как это сделал в своё время сам Бабель.
Дорогие мои, у меня в семье с одесских времён жила такая присказка: «Мы не просто из Одессы — мы с Молдаванки, а это, чтоб вы знали, две большие разницы». Ребёнком я не понимал, о чём вообще речь: город один, а разниц две. Понял только сейчас, когда наткнулся на одно старое одесское расследование, — и не смог не поделиться им с вами.
Молдаванку в Одессе давно называют так: «больше Одесса, чем сама Одесса». Не квартал, а характер. У города было множество предместий с чудными именами — Бугаевка, Воронцовка, Канава, Сахалинчик, — почти все они канули в небытие вместе с самими названиями. А Молдаванка осталась. Осталась не на табличках, а в памяти, в разговорах, в дворах — и в одной книге, которая сделала её бессмертной ещё в двадцатых годах прошлого века.
Знаете, кто первым из знаменитостей прошёл через Молдаванку? Александр Сергеевич Пушкин — в 1823 году именно с этой стороны, по дороге из Кишинёва, коляска ввезла его в Одессу. А спустя сто лет с небольшим другой человек, тоже писатель, сделал Молдаванку своей — Исаак Бабель, чьи «Одесские рассказы» разошлись по миру раньше, чем сам город успел толком понять, что стал легендой.
Дворы там были особым миром. Тесные, поросшие травой, с каменными пристроечками и палисадниками, выкрашенными неизменной зелёной краской. Во дворе варили варенье, купали детей, сушили бельё — никто, упаси бог, не разводил такое хозяйство на приличной кухне. И жил там свой негласный кодекс: биндюжники, эти могучие мужики с ломовыми лошадьми, не позволяли себе бурно выражать чувства — многословие считалось делом парикмахеров и мелких торговцев. Нельзя было материть еду или выпивку. Позорным считалось напиться так, чтобы не довезти коней до дома. И уж совсем недопустимо — не накормить лошадь, прежде чем сесть есть самому.
Но самое интересное в этой истории — не легенда, а расследование одного одесского краеведа, который десятилетиями по крупицам искал настоящий, не книжный дом бабушки Бабеля. И нашёл: участок на Дальницкой, 21, где с 1870-х годов жила Хая-Лея Тодресова — та самая бабушка, что не умела ни читать, ни писать, но держала овсяную лавку и постоялый двор, кормила весь квартал историями и, как оказалось, заразила внука любовью к молдаванскому фольклору на всю жизнь. Именно этот двор — с винным погребом, овсяной лавкой и голубятней на сто пар голубей — Бабель превратил в литературный «дом Любки Казак», чуть изменив имена и судьбы его настоящих жителей.
А ещё в этой истории есть чудесный эпизод с художником. В 1939 году живописцу Араму Ванециану поручили написать портрет Бабеля для музея.
Художник Арам Ванециан. Последний прижизненный портрет И. Бабеля.1939 г.
Писатель долго отказывался — говорил, что рано ему ещё в музей, — а согласившись, выставил условие: «Только при этом вы будете сидеть, а я — ходить». И действительно: Бабель мерил шагами комнату от двери до письменного стола, что-то записывал на узких листках, ни разу не задел ни стула, ни шкафа, а художник ловил его на ходу карандашом. Потом Бабель заваривал чай — священнодействуя над ним, как над отдельным ритуалом.
Спустя годы Бабель вернулся в родную Одессу — книгами, мемориальной доской на Ришельевской, 17, и улицей его имени на той самой Молдаванке, где когда-то бабушка водила его за руку по дворам.
Вот такая история, дорогие мои. Я думаю о ней и понимаю: у каждого из нас есть своя Молдаванка — не обязательно одесская. Место, откуда родом не только мы сами, но и все наши истории, даже те, которые мы потом расскажем на свой лад, немного приукрасив, как это сделал в своё время сам Бабель.
Дискуссия
Еще по теме
Еще по теме
Дмитрий Котов
ЧЕТЫРЕ ИСТОРИИ И ОДИН РАЗОБЛАЧЁННЫЙ ПЛАГИАТОР
Откуда на самом деле взялся бефстроганов
Алла Березовская
Журналист
ВЕСТИ ОТ ВИКТОРА ГУЩИНА
Мария Иванова
Могу и на скаку остановить, и если надо в избу войти.
ВСЕ ПРЕКРАСНО, НО
Современная драматургия
Владимир Линдерман
Председатель партии «За родной язык!»
130 ЛЕТ МИХАИЛУ ЗОЩЕНКО
Не про сатиру