Литературный кружок
Сегодня
Товарищ Кац
ВОЙНЫ ПЕРЕЖИЛ, ПОГИБ ОТ «УСПЕХА»
-
Участники дискуссии:
22 -
Последняя реплика:
Только что
Сёма позвонил в субботу, в третьем часу, и я сразу понял: что-то не так. По субботам он обычно звонит благодушный — а тут голос сухой, как перед постановкой диагноза.
— Ты знаешь, что они сделали с рынком?
Я не знал. Пятнадцать лет как я не был на Центральном, и в памяти он у меня стоит целый — гулкий, огромный, пахнущий сразу всем на свете.
— Мясной закрыли. Совсем. Крыша, говорят, падает. А мясо, теперь, где, ты думаешь? Рядом с рыбой. В одном павильоне. Я подошёл — свинина, и через проход салака. В метре — парная говядина рядышком со свежим лососем. Любой санитарный врач тебе скажет, что это такое и чем оно грозит.
— А как овощной?
— А в овощном, теперь турецкий базар начала девяностых. Как во Дворце спорта на Барона в те годы. Или у Манежа на Москачке. Разве что посветлее, а товар всё тот же. Шмотки, магнитики, домашние тапочки... Заглянул туда сразу после ремонта, оглядываюсь, пытаюсь понять, где теперь капустка квашенная, а мне через плечо — не желаете ли, говорят, льняную скатерть.
Самое смешное. Как «реорганизовали» павильон, первым делом навезли самоваров, матрёшек, балалаек и шапок-ушанок. Всё то, что туристы с радостью хавают. Бизнес, однако, понимать надо. И вот тут наши крикуны — борцы за всё хорошее-латышское визг-то и подняли. Не оттого, что рынок убивают у них на глазах, — это их не трогало. А оттого, что на местах для местной картошечки с огурчиками и помидорчиками теперь торгуют чем-то русским. Рынок им, выходит, не жалко. Зато, видеть матрёшку — невыносимо. А из-за балалайки они вообще готовы войну объявлять.
— И что дальше?
— А дальше, весь павильон, говорят, отдадут под фитнес. И не только этот павильон. Будут на месте овощного ряда и прилавков с тем самым знаменитым на весь мир беконом крутить педали. И бежать на месте. Как вся страна… Быстро и бодро, но никуда.
— Он помолчал. — Дожили.
Я засмеялся — и тут же осёкся, потому что смеяться было не над чем.
Дорогие мои, надо ведь понимать, что такое Центральный рынок в Риге. Это не «торговая точка». Это пять исполинских ангаров — бывшие цеппелиновы эллинги, своды под небо, как в соборе. Когда-то — дин из самых больших крытых рынков Европы, если не мира. Памятник, обязательный пункт в любом путеводителе: турист шёл туда не купить — воздухом подышать. Постоять под этими сводами, в запахе копчёной рыбы и укропа, послушать, как всё это гудит на всех языках.
По исторической и культурной ценности — этакий прибалтийский Привоз. Только вот что я вам скажу, и вы это запомните: одесский Привоз пережил революции и войны. Работал под бомбами, торговал в оккупации, выжил и работает по сей день.
Наш — войны с оккупациями тоже преодолел. А вот «свободу» не пережил. Угробили его в мирное время. Спокойно, не моргнув глазом. За двадцать восемь неизвестно куда девшихся миллионов, выделенных на «развитие», с комиссиями, да «концепциями». Тихо, сыто, без единого выстрела.
Ты помнишь, Семён, те ряды с бочками? Квашеная капуста, солёные огурцы, маринованный чеснок… — у каждой торговки — свой вкус, всё по старинному «секретному» рецепту, один не похож на другой. И всегда давали пробовать. Жменьку капустки — пожалуйста. Пол огурчика — милости просим. А рассолы-маринады наливали в гранёный стакан: ешь, пей, выбирай, бери, что понравится. За одну прогулку по рядам можно было выпить литра два, и вся мУка была в том, как из всей этой вкуснятины выбрать самое вкусное.
Поход на рынок за покупками был редкой роскошью. Когда родители решали, что можно наконец позволить себе что-то особенное, не для повседневного стола, — и уже это само по себе было праздником, преддверием какого-то другого — ещё большего семейного праздника впереди. Буднично, за картошкой, мы на рынок не ходили почти никогда. Туда шли, как на событие.
А была ещё наша, пацанская вольница — побродить просто так, без гроша в кармане. Наиграться в этих рядах, напробоваться до отвала, напиться бесплатно соков от разносолов. Сёма как-то раз, так наугощался у тёти Марии и тёти Аустры — они рядом стояли, одна солёными огурцами торговала, другая квашенной капустой, — что ему к вечеру поплохело. Обпился. Мама его активированным углём отпаивала и ругала на чём свет стоит, а он лежал счастливый. И вот, что я скажу: тётушки ведь прекрасно понимали, что мы не покупатели. Что с нас взять — мальчишки без копейки. И не гнали. Наливали, давали пробовать… но не гнали.
А раз в год, перед Лиго, рынок преображался. На пару недель в рядах появлялась пёстрая карнавальная бутафория — бумажные цветы, венки, воздушные шары, зонты в цветочек и… сомбреро. Да-да, целые горы разноцветных сомбреро. Народный праздник. Латышский, старинный. Тот самый, который, что бы теперь ни говорили, тогда не отменяли, а поощряли. И весь этот дух стоял прямо здесь, между бочками с огурцами и прилавками с копчёностями, да молоком и творогом…
— Слушай, — Сёма прервал мой поток воспоминаний, — а крыша-то ведь правда была готова свалиться. Это не выдумки. Фермы проржавели, об этом писали ещё пять лет назад. Очередная комиссия отчёт составила.
— И?
— И положили его в стол. Пять лет там пролежал. А все эти пять лет они чем занимались? Вице-мэров считали? Деньги «осваивали», да в соцсетях друг другу про рынок писали, вместо того, чтобы железо менять?
Он опять помолчал.
— Знаешь, я вот думаю и никак не пойму. Может, всё это потому, что городом теперь управляют не коренные рижане. Люди, которые не помнят рынок так, как мы? Для них это обычные гектары в центре, а не запах детства. Объект. Коммерческий. Один из многих, на котором они могут тупо умело набивать карманы. А для нас…
Он не договорил, и я тоже договаривать не стал.
Вот ведь, в чём всё дело — кто как смотрит. Можно смотреть и видеть аварийный объект с плохой рентабельностью, который надо «оптимизировать». А можно видеть место, где прошла твоя жизнь. Горе в том, что всё решают первые. А граница тут проходит не между латышом и русским. Настоящая граница — между теми, кто помнит этот рассол из бочки, и теми, кто видит гектар коммерческой недвижки. А по разные стороны — все нации сразу. Тётя Мария была русской. Тётя Аустра — латышкой. А разносолы свои предлагали всем, кто подходил, одинаково. И было им совершенно всё равно, на каком языке ты им спасибо скажешь.
— Я там был на прошлой неделе, — сказал Сёма буднично, как он умеет ронять самое тяжёлое между делом. — Дай, думаю, пройдусь. По старой памяти.
— И?
— И дошёл до того места. Где бочки стояли. Стоит там теперь лоток. А на лотке — магнитики. Сувениры. А на магнитиках, ты не поверишь, что нарисовано.
— Что?
— Наш рынок. Ангары, своды, всё как есть. Точнее, всё как было. Красиво. Туристы покупают.
Я молчал. За окном у меня был Бат-Ям, солнце, чужое море, и до того ряда было три тысячи километров и целая жизнь. А там, на прилавке, где русская тётя Мария наливала латышскому пацану огуречный рассол по своему рецепту, а рядом латышка тётя Аустра совала русскому мальчишке свой капустный — на, пробуй, — лежал теперь маленький глянцевый рынок. На магнитиках. Рынок торгует открытками с памятью о самом себе.
Нет больше нашего рынка. Убили. Тихо, сыто, под патриотические лозунги — те, кто никогда не пробовал того рассола из тех бочек. И той квашенной капусты с теми солёными огурчиками. Которых в Риге здесь теперь уже не будет. Никогда.
Я не знал. Пятнадцать лет как я не был на Центральном, и в памяти он у меня стоит целый — гулкий, огромный, пахнущий сразу всем на свете.
— Мясной закрыли. Совсем. Крыша, говорят, падает. А мясо, теперь, где, ты думаешь? Рядом с рыбой. В одном павильоне. Я подошёл — свинина, и через проход салака. В метре — парная говядина рядышком со свежим лососем. Любой санитарный врач тебе скажет, что это такое и чем оно грозит.
— А как овощной?
— А в овощном, теперь турецкий базар начала девяностых. Как во Дворце спорта на Барона в те годы. Или у Манежа на Москачке. Разве что посветлее, а товар всё тот же. Шмотки, магнитики, домашние тапочки... Заглянул туда сразу после ремонта, оглядываюсь, пытаюсь понять, где теперь капустка квашенная, а мне через плечо — не желаете ли, говорят, льняную скатерть.
Самое смешное. Как «реорганизовали» павильон, первым делом навезли самоваров, матрёшек, балалаек и шапок-ушанок. Всё то, что туристы с радостью хавают. Бизнес, однако, понимать надо. И вот тут наши крикуны — борцы за всё хорошее-латышское визг-то и подняли. Не оттого, что рынок убивают у них на глазах, — это их не трогало. А оттого, что на местах для местной картошечки с огурчиками и помидорчиками теперь торгуют чем-то русским. Рынок им, выходит, не жалко. Зато, видеть матрёшку — невыносимо. А из-за балалайки они вообще готовы войну объявлять.
— И что дальше?
— А дальше, весь павильон, говорят, отдадут под фитнес. И не только этот павильон. Будут на месте овощного ряда и прилавков с тем самым знаменитым на весь мир беконом крутить педали. И бежать на месте. Как вся страна… Быстро и бодро, но никуда.
— Он помолчал. — Дожили.
Я засмеялся — и тут же осёкся, потому что смеяться было не над чем.
Дорогие мои, надо ведь понимать, что такое Центральный рынок в Риге. Это не «торговая точка». Это пять исполинских ангаров — бывшие цеппелиновы эллинги, своды под небо, как в соборе. Когда-то — дин из самых больших крытых рынков Европы, если не мира. Памятник, обязательный пункт в любом путеводителе: турист шёл туда не купить — воздухом подышать. Постоять под этими сводами, в запахе копчёной рыбы и укропа, послушать, как всё это гудит на всех языках.
По исторической и культурной ценности — этакий прибалтийский Привоз. Только вот что я вам скажу, и вы это запомните: одесский Привоз пережил революции и войны. Работал под бомбами, торговал в оккупации, выжил и работает по сей день.
Наш — войны с оккупациями тоже преодолел. А вот «свободу» не пережил. Угробили его в мирное время. Спокойно, не моргнув глазом. За двадцать восемь неизвестно куда девшихся миллионов, выделенных на «развитие», с комиссиями, да «концепциями». Тихо, сыто, без единого выстрела.
Ты помнишь, Семён, те ряды с бочками? Квашеная капуста, солёные огурцы, маринованный чеснок… — у каждой торговки — свой вкус, всё по старинному «секретному» рецепту, один не похож на другой. И всегда давали пробовать. Жменьку капустки — пожалуйста. Пол огурчика — милости просим. А рассолы-маринады наливали в гранёный стакан: ешь, пей, выбирай, бери, что понравится. За одну прогулку по рядам можно было выпить литра два, и вся мУка была в том, как из всей этой вкуснятины выбрать самое вкусное.
Поход на рынок за покупками был редкой роскошью. Когда родители решали, что можно наконец позволить себе что-то особенное, не для повседневного стола, — и уже это само по себе было праздником, преддверием какого-то другого — ещё большего семейного праздника впереди. Буднично, за картошкой, мы на рынок не ходили почти никогда. Туда шли, как на событие.
А была ещё наша, пацанская вольница — побродить просто так, без гроша в кармане. Наиграться в этих рядах, напробоваться до отвала, напиться бесплатно соков от разносолов. Сёма как-то раз, так наугощался у тёти Марии и тёти Аустры — они рядом стояли, одна солёными огурцами торговала, другая квашенной капустой, — что ему к вечеру поплохело. Обпился. Мама его активированным углём отпаивала и ругала на чём свет стоит, а он лежал счастливый. И вот, что я скажу: тётушки ведь прекрасно понимали, что мы не покупатели. Что с нас взять — мальчишки без копейки. И не гнали. Наливали, давали пробовать… но не гнали.
А раз в год, перед Лиго, рынок преображался. На пару недель в рядах появлялась пёстрая карнавальная бутафория — бумажные цветы, венки, воздушные шары, зонты в цветочек и… сомбреро. Да-да, целые горы разноцветных сомбреро. Народный праздник. Латышский, старинный. Тот самый, который, что бы теперь ни говорили, тогда не отменяли, а поощряли. И весь этот дух стоял прямо здесь, между бочками с огурцами и прилавками с копчёностями, да молоком и творогом…
— Слушай, — Сёма прервал мой поток воспоминаний, — а крыша-то ведь правда была готова свалиться. Это не выдумки. Фермы проржавели, об этом писали ещё пять лет назад. Очередная комиссия отчёт составила.
— И?
— И положили его в стол. Пять лет там пролежал. А все эти пять лет они чем занимались? Вице-мэров считали? Деньги «осваивали», да в соцсетях друг другу про рынок писали, вместо того, чтобы железо менять?
Он опять помолчал.
— Знаешь, я вот думаю и никак не пойму. Может, всё это потому, что городом теперь управляют не коренные рижане. Люди, которые не помнят рынок так, как мы? Для них это обычные гектары в центре, а не запах детства. Объект. Коммерческий. Один из многих, на котором они могут тупо умело набивать карманы. А для нас…
Он не договорил, и я тоже договаривать не стал.
Вот ведь, в чём всё дело — кто как смотрит. Можно смотреть и видеть аварийный объект с плохой рентабельностью, который надо «оптимизировать». А можно видеть место, где прошла твоя жизнь. Горе в том, что всё решают первые. А граница тут проходит не между латышом и русским. Настоящая граница — между теми, кто помнит этот рассол из бочки, и теми, кто видит гектар коммерческой недвижки. А по разные стороны — все нации сразу. Тётя Мария была русской. Тётя Аустра — латышкой. А разносолы свои предлагали всем, кто подходил, одинаково. И было им совершенно всё равно, на каком языке ты им спасибо скажешь.
— Я там был на прошлой неделе, — сказал Сёма буднично, как он умеет ронять самое тяжёлое между делом. — Дай, думаю, пройдусь. По старой памяти.
— И?
— И дошёл до того места. Где бочки стояли. Стоит там теперь лоток. А на лотке — магнитики. Сувениры. А на магнитиках, ты не поверишь, что нарисовано.
— Что?
— Наш рынок. Ангары, своды, всё как есть. Точнее, всё как было. Красиво. Туристы покупают.
Я молчал. За окном у меня был Бат-Ям, солнце, чужое море, и до того ряда было три тысячи километров и целая жизнь. А там, на прилавке, где русская тётя Мария наливала латышскому пацану огуречный рассол по своему рецепту, а рядом латышка тётя Аустра совала русскому мальчишке свой капустный — на, пробуй, — лежал теперь маленький глянцевый рынок. На магнитиках. Рынок торгует открытками с памятью о самом себе.
Нет больше нашего рынка. Убили. Тихо, сыто, под патриотические лозунги — те, кто никогда не пробовал того рассола из тех бочек. И той квашенной капусты с теми солёными огурчиками. Которых в Риге здесь теперь уже не будет. Никогда.
Дискуссия
Еще по теме
Еще по теме
Igor Borodulin
Автор
РИЖСКИЕ КАБАКИ.
Да, вот раньше были рестораны- так рестораны!
Алексей Гуленко
Наступает зима
Детские воспоминания...
Елена Фрумина-Ситникова
Театровед
ИТОГ ПРОЖИТОЙ ЖИЗНИ
Не своей...
Игорь Зайцев
Как молоды мы были… Часть 4.
Дневник советского моряка, по совместительству – поэта и музыканта