Война в Израиле
Сегодня
Товарищ Кац
СЛОВО ИЗ РУМБУЛЫ
Когда израильские мальчики кричат полицейскому «нацист»
-
Участники дискуссии:
00 -
Последняя реплика:
Что слышит старый рижский еврей, когда израильские мальчики кричат полицейскому «нацист»? Этим словом сегодня в Иерусалиме бросаются, как камнями. А я знаю, где оно лежит на самом деле: в лесу под Ригой, во рвах.
Шалом, дорогие мои. В четверг, 8 октября, вечером внук прислал мне ссылку на видео. Без единого слова — он теперь так со мной разговаривает. Я открыл и сначала даже не понял, на что смотрю. Мост Струн, въезд в Иерусалим, полиция, светошумовые гранаты, мальчишки в чёрных шляпах сидят на асфальте. И один, худой, с пейсами, кричит в лицо полицейскому: «Нацист!»
Я поставил чашку на подоконник и забыл про неё до утра.
Одиннадцатый этаж
Слушайте внимательно, что было до этого, а то потом скажете, что старик всё перепутал.
В ночь с 5 на 6 октября военная полиция пришла в Модиин за ешиботником, который не явился на призыв. Пришла к его родителям, в светский квартал. Военные почему-то не спешили его увести, и парень успел нажать кнопку в телефоне. У ультраортодоксов есть целая сеть оповещения, называется «Чёрная тревога». Через час под домом стояли сотни человек, а десятки поднялись на одиннадцатый этаж. Полиция приехала на подмогу, и одной полицейской попали в голову цветочным горшком. Военная полиция уехала ни с чем. А парень потом стоял на крыше машины, и вокруг праздновали, как на свадьбе.
Авигдор Либерман написал, что толпа кричала полицейским и военным «нацисты», а самого уклониста называла «заложником». Заложником, дорогие мои. В стране, откуда три года назад угнали в Газу двести пятьдесят одного настоящего заложника.
В четверг вышли уже тысячи. Иерусалим, Бней-Брак, шоссе номер четыре. Дороги стояли по нескольку часов. Кроме «нациста» кричали ещё «антисемит». Полицейскому-еврею. У моста Струн толпа окружила солдата, полиция его отбила. По словам репортёра «Исраэль ха-Йом», солдат сам был ультраортодоксом. Свой. Только в военной форме.
Камень без слова «евреи»
Для меня это слово не из учебника. Оно из леса.
Тысяча девятьсот шестьдесят четвёртый год, мне тринадцать. Воскресенье, электричка из Риги, отец в старом плаще, на плече лопата, в сетке термос. Мы вышли на станции Румбула и пошли в лес. Там уже были люди — тихие, немолодые, с граблями, с вёдрами. Никто их не звал, никто не разрешал. Они приезжали по воскресеньям и расчищали землю над рвами.
Тридцатого ноября и восьмого декабря тысяча девятьсот сорок первого года в этом лесу расстреляли около двадцати пяти тысяч человек. Почти всё рижское гетто и тысячу евреев, которых привезли поездом из Германии. За два дня — и всё. Просто всё.
В шестьдесят четвёртом там встал камень. Чёрный, с надписью на латышском, на идише и на русском: «Жертвам фашизма». Слова «евреи» на нём не было. Отец постоял, провёл пальцем по буквам на идише и сказал: «Запомни, сынок. Раз не написали — помнить будем мы». Я запомнил.
Нацист для меня — не ругательство. Нацист — это тот, кто стоял на краю такого рва с автоматом, курил и ждал следующую колонну. Бросать это слово в парня, который пришёл туда по службе, в полицейской форме, — всё равно что плюнуть в ров.
А тогда, в четверг, я отошёл от подоконника, налил на кухне воды. Руки не слушались, вода пролилась мимо стакана. Через полчаса позвонил внук — видно, понял, что ссылкой тут не обойдёшься. Услышал мой голос и сказал: «Саба, не надо волноваться. Поберегите своё сердце для инфаркта». На «вы», как в Одессе говорят старикам, хотя в Одессе он ни разу не был. Я засмеялся. Потом перестал.
Восемь из восьмидесяти тысяч
Ругать верующих я не стану. Я ругаю тех, кто годами объяснял этим мальчикам, что закон для них не писан.
Около восьмидесяти тысяч ультраортодоксальных мужчин от восемнадцати до двадцати четырёх лет годны к службе и не призваны. Армия сначала заявила, что специально их не ловила, потом поправилась: в сентябре военная полиция выезжала на аресты пятнадцать раз и задержала восьмерых. Восемь, дорогие мои. Из восьмидесяти тысяч. На Привозе за такую работу участкового отправили бы торговать семечками.
С седьмого октября двадцать третьего года, по данным министерства обороны, погибли тысяча триста восемнадцать человек — солдаты, полицейские, сотрудники служб безопасности. И что? А то, что вместо восьмидесяти тысяч непризванных в Газу и в Ливан снова и снова уходят резервисты, у которых дома дети и ипотека.
Ещё в июне двадцать четвёртого года Верховный суд сказал: общего освобождения ешиботников закон не предусматривает. Правительство два года сочиняло новый закон, чтобы освобождение оставить, потому что без ортодоксальных партий у Нетаньяху нет коалиции. В мае премьер признался партнёрам, что голосов за этот закон в кнессете нет. Коалиция рассыпалась, выборы назначили на 27 октября.
До демонстраций, по данным Двенадцатого канала, премьер просил ортодоксальные партии отменить демонстрации. Не потому, что ему стало стыдно за слово «нацист». Потому, что такая картинка за три недели до выборов ему не нужна. Партнёры развели руками: улица нам не подчиняется. Как у Ильфа и Петрова, только с поправкой: спасение утопающего премьера — дело рук самого утопающего.
Улицу вывела так называемая Иерусалимская фракция, с ортодоксальными партиями она давно в ссоре. В тот же четверг её молодёжь сорвала в Модиин-Илите — это другой город, ортодоксальный — встречу с Арье Дери, лидером ШАС, и его вывели под охраной полиции. Годами партии обещали избирателям, что закон их не коснётся. Когда коснулся, досталось и тому, кто обещал.
Я знаю ортодоксальных ребят, которые служат. Такого же парня окружили в четверг у моста. О нём в новостях одна строчка.
Серый камешек
Пятнадцать лет назад я уезжал из Риги. Чемодан, две коробки книг, фотографии. И серый камешек из Румбулы. На могилу у нас принято класть камень, а не цветы, и уносить его не положено. Я унёс. Пусть меня простят: мне нужно было взять оттуда что-то, что весит.
Он лежит у меня на полке, между Слуцким и «Тяжёлым песком». В тот вечер я взял его в ладонь и долго держал. Если бы мне дали пять минут с тем мальчиком с моста, я бы спорить не стал. Я бы вложил ему этот камешек в руку и ничего не сказал. Пусть подержит.
Пять минут мне никто не даст. Камешек я вернул на полку. Тридцатого ноября я, как каждый год, возьму его в руку и помолчу. В этом году — немного дольше.
Шалом, дорогие мои. В четверг, 8 октября, вечером внук прислал мне ссылку на видео. Без единого слова — он теперь так со мной разговаривает. Я открыл и сначала даже не понял, на что смотрю. Мост Струн, въезд в Иерусалим, полиция, светошумовые гранаты, мальчишки в чёрных шляпах сидят на асфальте. И один, худой, с пейсами, кричит в лицо полицейскому: «Нацист!»
Я поставил чашку на подоконник и забыл про неё до утра.
Одиннадцатый этаж
Слушайте внимательно, что было до этого, а то потом скажете, что старик всё перепутал.
В ночь с 5 на 6 октября военная полиция пришла в Модиин за ешиботником, который не явился на призыв. Пришла к его родителям, в светский квартал. Военные почему-то не спешили его увести, и парень успел нажать кнопку в телефоне. У ультраортодоксов есть целая сеть оповещения, называется «Чёрная тревога». Через час под домом стояли сотни человек, а десятки поднялись на одиннадцатый этаж. Полиция приехала на подмогу, и одной полицейской попали в голову цветочным горшком. Военная полиция уехала ни с чем. А парень потом стоял на крыше машины, и вокруг праздновали, как на свадьбе.
Авигдор Либерман написал, что толпа кричала полицейским и военным «нацисты», а самого уклониста называла «заложником». Заложником, дорогие мои. В стране, откуда три года назад угнали в Газу двести пятьдесят одного настоящего заложника.
В четверг вышли уже тысячи. Иерусалим, Бней-Брак, шоссе номер четыре. Дороги стояли по нескольку часов. Кроме «нациста» кричали ещё «антисемит». Полицейскому-еврею. У моста Струн толпа окружила солдата, полиция его отбила. По словам репортёра «Исраэль ха-Йом», солдат сам был ультраортодоксом. Свой. Только в военной форме.
Камень без слова «евреи»
Для меня это слово не из учебника. Оно из леса.
Тысяча девятьсот шестьдесят четвёртый год, мне тринадцать. Воскресенье, электричка из Риги, отец в старом плаще, на плече лопата, в сетке термос. Мы вышли на станции Румбула и пошли в лес. Там уже были люди — тихие, немолодые, с граблями, с вёдрами. Никто их не звал, никто не разрешал. Они приезжали по воскресеньям и расчищали землю над рвами.
Тридцатого ноября и восьмого декабря тысяча девятьсот сорок первого года в этом лесу расстреляли около двадцати пяти тысяч человек. Почти всё рижское гетто и тысячу евреев, которых привезли поездом из Германии. За два дня — и всё. Просто всё.
В шестьдесят четвёртом там встал камень. Чёрный, с надписью на латышском, на идише и на русском: «Жертвам фашизма». Слова «евреи» на нём не было. Отец постоял, провёл пальцем по буквам на идише и сказал: «Запомни, сынок. Раз не написали — помнить будем мы». Я запомнил.
Нацист для меня — не ругательство. Нацист — это тот, кто стоял на краю такого рва с автоматом, курил и ждал следующую колонну. Бросать это слово в парня, который пришёл туда по службе, в полицейской форме, — всё равно что плюнуть в ров.
А тогда, в четверг, я отошёл от подоконника, налил на кухне воды. Руки не слушались, вода пролилась мимо стакана. Через полчаса позвонил внук — видно, понял, что ссылкой тут не обойдёшься. Услышал мой голос и сказал: «Саба, не надо волноваться. Поберегите своё сердце для инфаркта». На «вы», как в Одессе говорят старикам, хотя в Одессе он ни разу не был. Я засмеялся. Потом перестал.
Восемь из восьмидесяти тысяч
Ругать верующих я не стану. Я ругаю тех, кто годами объяснял этим мальчикам, что закон для них не писан.
Около восьмидесяти тысяч ультраортодоксальных мужчин от восемнадцати до двадцати четырёх лет годны к службе и не призваны. Армия сначала заявила, что специально их не ловила, потом поправилась: в сентябре военная полиция выезжала на аресты пятнадцать раз и задержала восьмерых. Восемь, дорогие мои. Из восьмидесяти тысяч. На Привозе за такую работу участкового отправили бы торговать семечками.
С седьмого октября двадцать третьего года, по данным министерства обороны, погибли тысяча триста восемнадцать человек — солдаты, полицейские, сотрудники служб безопасности. И что? А то, что вместо восьмидесяти тысяч непризванных в Газу и в Ливан снова и снова уходят резервисты, у которых дома дети и ипотека.
Ещё в июне двадцать четвёртого года Верховный суд сказал: общего освобождения ешиботников закон не предусматривает. Правительство два года сочиняло новый закон, чтобы освобождение оставить, потому что без ортодоксальных партий у Нетаньяху нет коалиции. В мае премьер признался партнёрам, что голосов за этот закон в кнессете нет. Коалиция рассыпалась, выборы назначили на 27 октября.
До демонстраций, по данным Двенадцатого канала, премьер просил ортодоксальные партии отменить демонстрации. Не потому, что ему стало стыдно за слово «нацист». Потому, что такая картинка за три недели до выборов ему не нужна. Партнёры развели руками: улица нам не подчиняется. Как у Ильфа и Петрова, только с поправкой: спасение утопающего премьера — дело рук самого утопающего.
Улицу вывела так называемая Иерусалимская фракция, с ортодоксальными партиями она давно в ссоре. В тот же четверг её молодёжь сорвала в Модиин-Илите — это другой город, ортодоксальный — встречу с Арье Дери, лидером ШАС, и его вывели под охраной полиции. Годами партии обещали избирателям, что закон их не коснётся. Когда коснулся, досталось и тому, кто обещал.
Я знаю ортодоксальных ребят, которые служат. Такого же парня окружили в четверг у моста. О нём в новостях одна строчка.
Серый камешек
Пятнадцать лет назад я уезжал из Риги. Чемодан, две коробки книг, фотографии. И серый камешек из Румбулы. На могилу у нас принято класть камень, а не цветы, и уносить его не положено. Я унёс. Пусть меня простят: мне нужно было взять оттуда что-то, что весит.
Он лежит у меня на полке, между Слуцким и «Тяжёлым песком». В тот вечер я взял его в ладонь и долго держал. Если бы мне дали пять минут с тем мальчиком с моста, я бы спорить не стал. Я бы вложил ему этот камешек в руку и ничего не сказал. Пусть подержит.
Пять минут мне никто не даст. Камешек я вернул на полку. Тридцатого ноября я, как каждый год, возьму его в руку и помолчу. В этом году — немного дольше.
Дискуссия
Еще по теме
Еще по теме
Георгий Зотов
Журналист
ИСТОРИЯ ОДНОГО УЧИТЕЛЯ-ЕВРЕЯ
Ставшего нацистским преступником
Мечислав Юркевич
Программист
БЕЗГРАМОТНОСТЬ И ПРОПАГАНДА
Французы не знают, кто одержал победу над нацизмом
Товарищ Кац
ДЕСЯТЬ МИЛЛИОНОВ
Про арифметику, которую я уже где-то слышал
Сергей Васильев
Бизнесмен, кризисный управляющий
СПЛОЧЕНИЕ ЕВРОПЕЙСКОГО СОЮЗА
В результате совместной войны против России