Двенадцать лет назад это было, и уже даже больше. Новость явилась именно так, как должна была явиться. Мы тогда квасили с Тристаном, и он, узнав её, глубокомысленно изрёк: «бедный Ельцын! Прах ему пухом!»

С той поры при упоминании о ельцынской кончине у меня неизменно возникает «прах ему пухом», и Тристан, уходящий в ночь, гордо пошатываясь после пятидесятишестиградусной бутыли, отказавшийся тогда почему-то от услуг транспорта. Может быть, настолько сильно переживал.

Достойная эпитафия, достойные проводы. Запомнился ещё на похоронах Леонид Данилович Кучма, который неожиданно рыдал в три ручья, а я-то думал, что он абсолютно бессердечный стоеросовый советский реднек.

При том, что покойный был, мягко говоря, тот ещё фрукт, сегодня трудно испытывать к нему какой-то сильный негатив, хотя бы потому, что одной шестой суши правят его наследники, к счастью для подданных, менее буйные и более блёклые.

Эти всё ж если дрова ломают, так потихоньку, а не так как тот, свирепым боровом вторгавшийся в коллективную экзистенцию, но на покойника чего ж обижаться, терять энергию, если живые рулят туда же.

Бесспорно колоритный и фактурный тип, проспиртованный мужлан, напористый и чрезмерный. Свердловский озорной гуляка, да что там, не озорной, а просто дурной. Все эти его невозможные рожи, выпученные глаза, запорные гримасы, налитая красная физиономия под белым чубом. Паньмаишь, шта-а, рокировочка, загогулина. Харизма, безусловно, наличествовала, пусть и отрицательная. Отрицательность-то эту распознали не все и не сразу, задним умом нынче крепкие.

Он был последний враг, над которым интересно было ещё хотя бы издеваться. На него было неизменно весело рисовать карикатуры, на свекольного харизматика, несть им числа, созданным мной тогда, расползшихся по интернету и маргинальным газетам и листкам.

Я даже хотел сделать подборку, но ленюсь их искать. Не актуально.
 

Ельцын жив в новых лицах, вялых вот этих наследников, в кислых физиях, изувеченных которая ботоксом, которая кокаином, которая просто врождённой порочностью.

История, признаем, вела к нему, прирождённому деструктору, мирно спавшему до поры до времени в обкомовском кабинете, как снаряд, ждущий своего часа. Опасная метафизика истории полыхала в нём, он источал её, как алкогольные пары.

Кстати, о снарядах. Подумать только, два пальца он потерял, найдя в детстве гранату и принявшись идиотски колотить по ней молотком. Вот сразу понятно, что это был за тип. Позже он стал столь же упрямо и тупо долбать по стране, на куски разлетевшейся, а самый большой кусок оставил себе.

Называющие Ельцына «демократом», «либералом» или ещё как-то просто не приучены понимать значения слов. Он был типичный персонаж смутного времени, оное время оседлавший. Разумеется, он пользовался при этом модной на тот момент демагогией, но она значила для него не больше, чем удобные словеса. Не демократия и либерализм, но власть и водка манили его и руководили им.

И парадоксально гармоничная, с замечательной цельностью воплощённая в этой фигуре воля к разрушению. «Страсть к разрушению есть также и созидательная страсть», — говаривал старик Бакунин. Это он не был знаком с феноменом Ельцына.

ЕБН — красиво называли в народе нашего героя. Красиво, потому что безупречно подходяще.
 

Он был человек-катастрофа, и эта катастрофа продолжается. Он талантливо воплотил её в своей фигуре и потому заслуженно ненавидим народом.

Тому же, кто привычен философски наблюдать движение жерновов истории, его ненавидеть не за что. Ельцын всё же не был сознательной, решающей фигурой, он был более объектом — да, крупным, да, запоминающимся, — но не субъектом. Такие персонажи не заслуживают сильных чувств.

Ну а памяти заслуживают все. Оттого — прах ему пухом.