А может быть, бог так давно создал этот мир, что просто забыл об этом.

Спустился вниз, на землю, посмотреть, как тут жизнь идёт. Потом увлёкся — да и забыл, что он бог, что он это всё сам создал.

И бродит теперь он среди нас, как обычный бессмертный. Смеётся, глядя, как пыжатся постаревшие дети, которые даже через пятьдесят или сорок лет не понимают важных вещей и вынуждены жить, пуская своим возрастом пыль в глаза.

Смеётся бог, весёлые игрушки.

 
Отче наш, иже еси на небеси.

Ты ведь еси, Боже? Или как лучше — Создатель, Архитектор, Великий дух.

Ты еси, — тьфу, ты есть, я точно знаю. Я даже видел тебя когда-то, в тот отрезок моего жизненного пути, который можно было бы назвать «духовными исканиями». Шёл Н-ный по счёту час очередного Экадаши, ни глотка воды, ни куска пищи не было съедено в эти сутки. Ничто не отвлекало от самоуглубления.

И я увидел тебя. Будто бы серые тучи, затянувшие небосклон, разошлись, и в прореху выглянуло голубое, бездонное небо. В небо же упирался исполинский пик, верхушка горы, покрытая сахарной снежной шапкой.

Понятия не имею как, но я понял, что это ты, Создатель. Зачем, почему — не знаю. Но увидел и понял. Ты был такая высота и чистота, что язык отнялся. Рассказать кому — не поверят. То есть совсем.

 



У нас, как водится, если ты говоришь с Богом — молитва, если Бог с тобой — дурка. А если видишь? Тоже дурка, наверное. Или пальцем у виска покрутят, в лучшем случае.

Да святится имя твоё, да приидет царствие твоё, да будет воля твоя, яко на небеси и на земли.

Мне, признаться, было бы приятно, чтобы святилось имя моё, приишло царствие моё и была моя воля. Но мне можно, я тут на земле в суете, как водится, обитаю, в страстях — страстишках, в тщеславии, бывает. А вот тебе то это зачем, чтобы толпы старательно били поклоны? Тебе точно это надо или нас просто дурят вот те, осанистые и горластые в мечетях, синагогах, костёлах и церквах? А зачем им? Ответь мне, бо я не знаю даже как-то. А у них самих мандражно спрашивать — больно оне суровые, словно волю твою, Архитектор, лучше тебя самого знают и на небе, и на земле.

Хлеб наш насущный дай нам днесь; и прости нам долги наши, ровно мы прощаем должникам нашим

Звучит то как — «дай». Не понять мне, почто так написано. Или я не понимаю глубоких мыслей сонмищ толкователей, что переписывали сии буквицы аж с арамейской «молитвы Иисуса» до сей поры в наших северных палестинах? «Дай». Так ты ж дал уже, разве нет? Мозги нам дал проникновенные своей волей, руки-ноги дал через эволюцию долгую, умение сотрудничать дал и умение ставить себе цели подарил своей несравненной мудростью. А какого ж лешего им надо тогда? Не понять мне, серости, видимо.

И долги простить просят, так же, мол, как мы прощаем.

Не знаю, не уверен. Прощаем ли? Вот у меня полтора года назад как одолжили денег — так прощаю до сих пор. Прям святость из меня прёт, а всё почему? Поелику должник наш от нас прячется или придётся ему подставить под воздаяние сначала левую щёку, потом правую. А то любви к нему накопилось столько — аж кулаки дающие чешутся.

Сложно всё, в общем, Господи. Много думать надобно над этим, видимо.

 



И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого.

Много искушений нынче, Отче. Прям глаза разбегаются, а руки норовят ухватить, ощупать и присвоить. Но нельзя ж, от лукавого ведь. Вот так выйдешь на улицу, окинешь окрестности взглядом, поведёшь недрёманым оком по люду честному и видишь — многие во искушении и во власти лукавого. Постоишь, подумаешь — а что ты хочешь от меня, Создатель? Ты ж видишь все мои мелкие страстишки, все хотелки — свистелки — дуделки мои знаешь. Ну какой из меня святой, чем я могу помочь этим людям, ежали сам себе помочь не могу и ежечасно у меня внутре битва идёт между двумя волками и скачет бешеный индеец, приговаривая — «Какого кормить волка будешь, ааа?»

Чем я могу им помочь, Архитектор? Каких ещё мыслей вложить, которых они бы не слышали так или иначе?

Ты ведь ходишь среди нас, слушаешь, смотришь, сам всё знаешь — какие мы смешные и глупые.

Что ты нашёл в нас такого, что продолжаешь в нас верить?

Неужели мы, и правда, достойны твоего долготерпения? А ради чего? Ты делаешь из нас новых ангелов? А кто будет тебя тогда смешить своими мелкими детскими понятиями о том, что такое зло и что такое добро, своими выводами кому жить, а кому помирать? Ангелы не вытянут, у них свет один, а такой дурости, наверное, нет.

А у нас есть. Та дурость, которая на пару со светом твоей веры в нас и делает нас твоими детьми.

Аминь.