Мне еще было 18. Я хотел видеть Туву — буддийско-шаманскую страну, последней вошедшую в состав СССР.

Попутными машинами доехал из Абакана в Кызыл. По пути 12 копеек выросли в 3 рубля. В Кызыле сначала зашел в местный Совмин автономной области. Нужно было где-то пристать.

Это было 3-4-этажное здание. На вахте сидел милиционер-тувинец. Оставил ему рюкзак. Там было килограммов 25. Спросил: «Где у вас регистрируют археологические экспедиции?» (Они обязаны регистрироваться.) Милиционер назвал номер кабинета.

Нашел кабинет. Видимо, это был кабинет главы Совмина.

Секретарши не было. А в самом кабинете сидели несколько тувинцев и, кажется, один европеец (европеоид, там это сразу бросается в глаза) и пили водку. Уверен, оформлялось это как заседание Совмина.

Представился («студент-историк из Минска, ищу какую-небудь экспедицию»). Пуговиц на рубашке у меня уже не было — завязывал узлом. На спортивных штанах лампасы болтались. Волосы были длинными и грязными.

Мужики посмотрели на меня внимательно и сказали: «Вам надо на ул.К.Либкнехта».

Милиционер внизу не то чтобы испуганно, но с опаской отдал мне рюкзак. Я вышел из здания Совмина — и из головы вылетело слово «карллибкнехт».


Кызыл — небольшой азиатский город с пыльными улицами, где, разумеется, в фонтане купаются дети, хотя через город течет Енисей. В городе есть парк с фаллоподобным монументом — символическим географическим центром Евразии.

Там за пару лет до меня толпа тувинцев кастрировала нескольких руских. Неприбалтика.

И я у всех спрашивал: «Где тут улица Розы Люксембург?» (в Кызыле, по-моему, нет улицы Розы Люксембург). Все без сомнений указывали, как туда пройти. Пришел, разумеется, на ул. К.Либкнехта.

Это был большой сарай, двор местного автотехникума. Посреди двора стоял сгоревший автобус. У входа крутилось несколько тувинских деток лет пяти с соплями, свисавшими до рта, и в грязных рубашках.

В сарае тихо мельтешили несколько бродячих собак. Сквозь дыры в крыше лучи света высвечивали стоявшую в воздухе плотную пыль. Левый дальний угол был загружен палатками и спальниками.

Справа от входа был набит из трех досок длинный стол, вдоль него — две лавки в одну доску. На столе стояла сковородка с еще нетронутой яишницей из четырех яиц, неколько огурцов, четыре бутылки водки, одна немного початая, и сидели два мужика, друг напротив друга.

Потом оказалось — шофер экспедиции и завхоз.


Представился. Они были изумлены. Оттуда Минск и Париж выглядят примерно как от нас Пекин с Пхеньяном. Студент-историк, добравшийся до них автостопом... К тому времени я трое суток почти не ел.

Они почувствовали, и просто были обязаны поделиться по всем местным правилам, и вообще — им стало интересно и хорошо...

В общем, кто-то из них вставал, отходил, подходил. Я пил за вторую половину. И литр водки от волнения и голода встал в желудке комом. Я физически помню этот ком и сейчас.

Алкоголь по крови почти не пошел, и я не был откровенно пьян.

Впрочем, под утро я все-таки набил морду — в порядке соревнования, что круче, бокс или карате, — шоферу, едва не сломал ему руку, а потом помог ему же в порядке компенсации поменять бензобак.

Затем проспался замначальника по хозчасти. Осмотрел сарай, нас всех и машину, вспомнил все, и, убедившись, что я «до сих пор» не пьян (?), сказал, действительно похлопав по плечу: «Студент! Ты мне глянулся. Нам люди не нужны, но тебя мы возьмем. А если начальник (экспедиции) скажет, что нельзя, я тебя отправлю самолетом в Саяногорск с нашими вещами».

Я не собирался в Саяногорск.

Мы доехали с некоторыми приключениями через наполненные саранчой и окруженные скалами с петроглифами горные луга в лагерь одной из партий — и уже вечером у костра начальник экспедиции сказал: «Мы тебя берем».