ЭКСПОНАТЫ :: IMHOclub - Территория особых мнений

ИСТОРИЯ ЖИЗНИ

Сегодня

Товарищ Кац

ЭКСПОНАТЫ

На девятое мая я позвонил Сёме сам

Участники дискуссии:

4

5
Последняя реплика:

Только что

Владимир Иванов, Роланд Руматов, Рус Иван, Товарищ Кац

Не дожидаясь субботы, не глядя на часы. В этот день мне всегда хочется услышать живой голос — не из телевизора, а свой, родной.

Он ответил сразу, будто сидел рядом с ноутбуком и ждал. Хотя кого ему ждать. Лампа справа, лицо в половину света — как всегда.
— О, — сказал он, — праздник. Поздравляю.
И усмехнулся, потому что мы оба знаем цену этому слову. Для нас двоих — праздник. День, который всегда был праздником в наших семьях и останется таким, пока живы мы… и наши. Для многих, кто вокруг каждого из нас, — давно уже нет. У него в Риге за этот день можно нажить такое, что лучше из дому не выходить. Никуда не выходить, ни в прямом, ни в переносном смысле. Ни на улицу, ни в Фейсбук.

У меня в Бат-Яме он просто мало кого не касается — чужая «красная» дата в чужом календаре чужой страны. Я рассказал ему про утро. Как поймал в телевизоре Москву, Красную площадь, лица гостей на трибунах, дождик над брусчаткой. И как ловил себя на том, что ищу глазами флаг моей теперешней страны — и не нахожу. Ни флага, ни делегации. Будто её никогда и не было на этом празднике.
— А вечером я налил пятый стакан, — сказал я. — Помнишь, я тебе рассказывал. Четыре за всех наших, а пятый — за чужих детей, которых моя теперешняя страна сейчас убивает. Накрыл хлебом. Выпил. Один.
Сёма слушал, глядя в чашку. Потом поднял глаза.
— Одно и то же, — сказал он. — Только декорации разные. У вас — пустыня и сирены. У нас — брусчатка и серое небо. А стена одна. И мы с двух сторон в неё стучимся.

Я хотел разрядить нависшую тяжесть. Есть у меня такая привычка — когда совсем тяжело, отшутиться. И сказал:
— Слушай, мы с тобой теперь — музейные русские. Тихие, в уголочке. Чтоб стояли, не пылили, говорили шёпотом. А вокруг водили бы экскурсии: вот, господа и дамы, посмотрите: таки последние экземпляры доживают.
Я думал, он улыбнётся. Он не улыбнулся. Долго молчал, смотрел куда-то мимо камеры. И я понял, что промахнулся. Для меня это была фигура речи. Шутка, в которой оказалось слишком мало шутки. Для него — диагноз.
— Экспонат, — сказал он наконец, — он ведь чем удобен? Он не сопротивляется. Стоит, где поставили. Я вот, знаешь, поймал себя. Я уже не сопротивляюсь. Я научился ходить тихо. Говорить тихо. В магазине не отвечать, если на меня шипят. Голову в плечи — и мимо. Это не я придумал, это во мне само сделалось. За эти годы. Меня переделали в экспонат, и я даже не заметил когда.
Он отпил чая.
— Ты хотя бы пишешь. Ты там у себя можешь сказать вслух сюда. Тебе можно.

Сказал без упрёка — просто отметил факт, как врач отмечает симптом. Но мне стало не по себе. Я сижу за тысячи километров, наливаю свой пятый стакан, пишу свои тексты, выговариваюсь — а ему даже это запрещено. За фото отца с незамазанными боевыми орденами на груди можно получить штраф больше его пенсии, а за поздравительную открытку с Орденом Победы — пару-тройку лет тюрьмы. Что явно не скажется положительно на его и без того не богатырском здоровье.

Я уехал и сохранил голос. Он остался — и у него голос отняли. И самое страшное: я не знал, что ему на это ответить. Сказать «так говори, что тебе мешает»? Ему мешает то, что он там, а я тут. Мне легко быть смелым на безопасном расстоянии.

Я молчал. И в этом молчании было что-то стыдное — будто и я понемногу записываю его в экспонаты. Тихий, удобный собеседник за стеклом экрана.
Семён сам сменил тему. Заговорил про внуков. С гордостью.
— Внук с внучкой умненькие. За несколько лет догнали российских сверстников и пошли дальше. По математике внучка отличница, по-русски само собой, по-английски почти как носитель. А ведь поначалу, помнишь, было грустно. Когда приехали и выяснили, что латвийская школа их обворовала.

Сёма усмехнулся горько: «Если бы наша Антонина Владимировна увидела, что они тут у нас называют программой по математике, она бы решила, что это методичка для группы продлённого дня в школе для умственно отсталых». Старшего после проверки знаний посадили в класс ниже того, что он только закончил. Младшую и вовсе перевели на два года назад от её возраста.
— Я ведь думал, что пересижу, — пробурчал Сёма после подвисшей паузы. — Долго надеялся — рассосётся, одумаются, не может же это быть всерьёз и надолго.
Он тяжело вздохнул.
— Уезжать надо было, пока силы оставались. Но сперва сын был маленький, не до того. Потом он в институт поступил. Надо было дотянуть до диплома. Потом у него своя семья пошла.
Семён развёл руками.
— В итоге уехали они. А я остался пересиживать. Только пересиживать уже нечего. Ничего не рассосалось. И теперь уже не рассосётся — это я теперь понимаю.
— Так езжай к ним. К сыну. К внукам.
Он покачал головой.
— Куда я поеду. Мне семьдесят пять. Я в этой квартире сорок лет. Тут жену похоронил, родителей похоронил. Каждую трещину на потолке знаю. А в России я бог знает сколько не был, она для меня уже абстракция. Я туда не доеду. Понимаешь — не доеду.
Помолчал.
— И знаешь, что самое стыдное? Я завидую своему сыну. Я, отец, завидую, что ему хватило духу уехать. А мне не хватило.

Теперь замолчал я. Мы с Сёмой строили каждый свой кокон. Он задёргивал шторы в Риге: квартира, работа, латышский язык, поздравления латышским коллегам с их праздниками — лишь бы оставили в покое и принимали за «своего».

Я свой кокон строил иначе — уехал за море, думал, там и будет тихая правильная страна моей мечты. И оба мы в своих коконах задохнулись. Он — потому что его стены стали стенами клетки. Я — потому что за рамками моего кокона оказалась война, от которой я мечтал спрятаться. Один не сумел уйти. Другой не сумел остаться. А воздуха не хватает обоим. Просто всё.
Последний раз мы говорили вчера. Сёма был непривычно оживлён, даже выглядел помолодевшим. «Погоди, — сказал, — я тебе сейчас что-то покажу». Ушёл из кадра, вернулся с фотографией и поднёс её к камере.

Я подался к экрану. Чёрно-белая печать, плохой свет, тридцать с лишним детей в четыре ряда. Рижская сорок пятая школа, Югла, первый класс «А», страшно подумать, какой год. В центре — Маргарита Ивановна в строгом костюме. Сёма во втором ряду слева, я — в третьем справа. Между нами — все остальные. Все смотрят в объектив. Все живые.
— Иногда достаю и смотрю, — сказал он. — И думаю: вот это и было настоящее. А всё, что после, — длинный неудачный сон, из которого никак…
Он осёкся. Помолчал.
— Нет. Неправильно говорю. После было всё. Институт. Лариса. Сын. Внуки. Работа, которую я любил, — сорок лет. Хорошие сорок лет, чего там. Я и сейчас половину города по фамилиям узнаю — встречаю бывших пациентов, они кивают, помнят. Всё это было настоящее. Я не хочу сказать, что не было.
Он смотрел на снимок.
— Я другое хочу сказать. Я тогда, на этой карточке, не знал, что в конце жизни меня будут… как чужого… В моей стране. В моём городе. Вернее — в стране и в городе, которые тогда по-настоящему были моими. Не думал, что когда-нибудь мне здесь придётся ходить тихо, чтобы не заметили. И говорить ещё тише, чтобы не услышали. Ни о чём таком этот мальчик во втором ряду не думал. И не знал, что оно возможно. Да и не должен был узнать. А пришлось.

Я молчал. Мне нечего было сказать. Любые слова были бы враньём — особенно мои, из безопасного далека.
— Ну ладно, — сказал он, как всегда. — Поздно. Ты ложись.
Улыбнулся, поднял руку — попрощаться. И в эту секунду связь рассыпалась. Рука осталась отдельно, лицо отдельно, фотография в другой руке — отдельно. Картинка замерла, разбитая на квадраты, и погасла.

Я не стал перезванивать. Сидел перед чёрным экраном и смотрел на своё отражение в тёмном стекле. Старое лицо, очки, лампа за спиной. Я подумал: вот я, которому «можно сказать вслух». Сижу и молчу. И не знаю, чего в этом молчании больше — усталости или того самого соучастия, которого я всю жизнь боялся.

А где-то там, за погасшим экраном, — он. Мой школьный друг. С нашей пожелтевшей фотографией в руке.

Той самой фотографией, на которой мы впервые вместе, нам по семь лет, мы во втором и третьем ряду, и ещё ровно ничего не знаем.